Не перехвалишь. Не переславишь.

Пальцев одной руки хватит чтобы перечислить людей, к<отор>ым я в жизни благодарна, Волошин один из них, я не могу неполной хвалы. Опять-таки: делайте пометку, какую угодно, вплоть до: «автор явно бредит», сражайтесь своими средствами, опровергайте, но дайте мне сказать. ДОсказать.

Если этот мой вопль до Вас дойдет, давайте следующее. Чтобы не расширять объема, выпустимте Макса и собак[203], вот уже <пропуск> стр<аницы>. И еще <.> И все в порядке.

Моя просьба, чтобы с <пропуск> стр<аницы> до конца, не пропуская ни одной строки, ибо конец для меня — главное, тут я только окончательно и разыгралась.

— Простите за огорчение с письмом Сабашниковой, я* в нем неповинна, ни в огорчении ни в письме —

В Вашей искренней заботе <сверху: искренности Вашей защиты интересов> о читателе никогда не сомневалась, так же как в искренности Вашей попытки со мной сближения, но <сверху: только> Вы переоценили мою уступчивость — как я* — Вашу настойчивость, окончательность Вашего неприятия моего Макса в Революцию — я убеждена была, что стою перед неколебимым решением, — что же мне оставалось как не: проглотить?

Моя уступчивость была только столбняком отчаяния.

Итак, попробуем по настоящему. Я всё сказала.

Всего доброго

                                        МЦ.

Печ. впервые. Письмо (черновик) хранится в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 24, л. 2–3). По сравнению с оригиналом, в черновике имеются разночтения.

<После 29 мая 1933 г.>

Сначала эпиграф (Гейне — Вассерман)[204].

Если бы Гейне этого не написал (прокричал) Это было бы здесь, здесь был бы другой / тон. Ибо Гёте не мог написать о Германии то же стихотворение, что и Гейне.

Насилие уже от эпиграфа. Нет одного, который в ночи вслушивается в Германию, которая в ночи ничего не слушает.

Так начинается эта удивительная книга, я чуть было не написала — восходит: как некое черное солнце — что так и есть.

Потом — перелом.

1 часть человеческая мощь, вторая — великое дело социализма[205].

И как же мал Ваш могучий Этцель, как он <?> возле своего живого дуба.

Ваш Этцель должен кончить выстрелом, да, рухнуть даже физически. Почему Вы похоронили его живым вместе с мертвой матерью. Ибо мертва Ваша София Андергаст, — за то что она так молода и со всеми зубами — мертва с самого начала, как только она ушла от детей. Вспомните Анну Каренину. Либо она не была матерью (и даже женщиной), либо Вы имеете к истинной матери определенное отношение. Мать, которая всегда отсутствует (Каспар Хаузер)[206].

Почему книга называется «Леность сердца», чья же? Все избегают? Почему не «Трусость», Глухота. Каждое заглавие должно само собой рождаться у предполагаемого читателя,

<Адрес:>

Reclam Str. 42

Verlag S. Ficher [207]

Leipzig

Мысль о Я<кобе> Вассермане.

Ваши люди сверхмощны. Сверхмощь есть пра-мощь: природная мощь. То, что мы называем нормальным размером есть только наша вырождавшаяся природа. Сверхчеловек (как все Ваши) есть только истинный человек. Теперь, после сработанных двух великанов, обратно — к «Фаберу»[208]. Нет, в Фабере они всё еще не доведены до нормальных размеров, всё еще обужены. Это как если бы Вам говорили: вот человеческая мерка, ничего кроме. И Вы прилаживаете, хотя это не прилаживается. «Эуген Фабер» звучит уже как Этцель Андергаст (NB! и совершенно неоправданно, т. е. это болезненно Вам — великаны — герои мстят свои нормальным размерам:

— Так это совсем не люди!

— Однако.

— Так это то ли ангел, то ли…

— Стало быть.

— Какими же словами он описывает тогда ангела, если…

— Слова приходят вместе и от ангела Так это не немец

— А вы действительно полагаете, что есть немецкий человек, русский человек и т. д.? Русские, евреи, немцы — да, но понятие человек различно от русского и т. д. А тем более — немецкий, русский, еврейский ангел.

Немецкие, русские и т. п. собаки — да. Породы — да. Характеры — да.

Люди — нет.

Быть человеком значит быть богоподобным.

Впервые — НЗК-2. С. 404 406. Печ. по НЗК-2. Письмо написано на немецком языке.

Наброски письма к немецкому писателю Якобу Вассерману с отзывом о его романе «Этцель Андергаст» (1931).

Clamart (Seine)

10, Rue Lazare Carnot

10-го июня 1933 г.

                         Многоуважаемый Владимир Феофилактович[209],

Обращаюсь к Вам с большой просьбой: выдать мне деньги с тургеневского вечера по возможности сейчас же[210]. О моем крайне-бедственном положении знают Бальмонты[211], и Вам его в любую минуту подтвердят. Да и не только Бальмонты.

Вторая просьба в картах d’identit*[212], которые меня крайне тревожат, время идет, у нас был чиновник из Префектуры, а о свидетельствах Союза Писателей ни слуху ни духу, я совершенно не знаю, что мне делать, но одно знаю с совершенной ясностью, что никогда у меня не будет 200 фр<анков>, чтобы заплатить за себя и мужа, если свидетельства не поспеют вовремя[213]. Да даже и ста.

Если Вам трудно письменно, изъясните, пожалуйста, моей дочери на словах, В ЧЕМ ДЕЛО И ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ, ЧТОБЫ СВИДЕТЕЛЬСТВА ПОЛУЧИТЬ.

Писала Вам о том же четыре дня назад.

                                        Уважающая Вас М. Цветаева

Впервые — ЛО. 1990. С. 106. СС-7. С. 441–442. Печ. по СС-7.

Clamart (Seine)

10, Rue Lazare Carnut

10-го июня 1933 г.

                         Милый Вадим Викторович,

Большое спасибо за деньги.

С сокращением второй части рукописи — устроится, мне важен был конец[214]. Недоразумений не будет, когда надо будет окликнете.

Спасибо за предложение аванса, и вот, большая просьба: во-первых в возможно-большем размере, во-вторых — поберегите у себя до 10-го июля, ибо 15-го — роковое число: терм, на этот раз без обычной помощи вечера[215].

Я очень рада, что мы помирились.

До свидания! Еще раз спасибо

                                        МЦветаева

Если не трудно — известите, на сколько я могу рассчитывать (постарайтесь побольше!)

Впервые — Надеюсь — сговоримся легко. С. 24. Печ. по тексту первой публикации.

<Июнь 1933 г.>[216]