Она смотрит в глаза малышки, горящие такой решимостью, что они светятся.

— Shuile!

Лети!

Иная фыркает.

Это маленькое, хрупкое существо с пальцами, слишком слабыми, чтобы противостоять силе полета, хочет лететь с ней в ледяное, безжалостное небо?

Иная не летает с наездниками. Никогда. Она не подчиняется никому — особенно кому-то столь хрупкому.

Рыча, Иная встряхивается, пытаясь сбросить юную фею обратно в мягкий снег. Она в замешательстве, когда обнаруживает, что та по-прежнему цепляется за тот же пучок, а щеки горят от быстрого биения маленького сердца.

Новая свирепость искажает черты лица малышки, когда она скалит зубы и кричит: — Shuile!

Для такой крохи слово звучит грандиозно, заставляя тишину содрогнуться. Будто Богиня Воздуха слушает.

— Shuile! Shuile! Shuile…

Может, это единственный способ заставить её слезть и прекратить кричать?

Иная смотрит на своего детеныша — хорошо защищенного в объятиях широкоглазого самца — и издает низкий скрежещущий звук.

Она поднимает крылья и с силой опускает их, взмывая в небо с такой мощью, что это могло бы соперничать с падающим драконом, ожидая, что Малыш соскользнет и шлепнется в снег. Она обескуражена, когда этого не происходит, и оглядывается каждые несколько взмахов, чтобы проверить, держится ли та.

Восторг нарастает.

Туманы поглощают их, ударяя по крыльям Другой, пока она черпает ледяной воздух, взмывая выше… работая мышцами со всей своей силой.

Иная не хочет, чтобы маленькая фея разбилась насмерть. Она поймает её, если та сорвется. Вернет на землю, где ей и место, в знак признания крови, которую та пролила, защищая драгоценное яйцо Другой.

Но неважно, как сильно она машет крыльями, как быстро пикирует или поворачивает, Малыш не шелохнется.

Даже когда ленты полярного сияния поднимаются, а потом опускаются вновь.

Даже когда шторм обрушивается и бьет их со всех сторон, покрывая темные волосы малышки инеем и хлопьями снега.

Даже когда Иная взлетает так близко к лунам, что чувствует, как вечное притяжение мира ослабевает, а свет её предков омывает её крылья. Зовя её свернуться и отдохнуть вместе с ними.

Снова поднимаются ленты, изгибаясь так близко, что Иная гадает, не брызнут ли они на неё, как много лет назад, делая её шкуру серебряной.

Но нет.

Они танцуют вне пределов досягаемости, пока Малышка начинает петь; мягкая песня, что то затихает, то усиливается в такт движению лент. Будто она переводит их танец в нечто настолько прекрасное, что на мгновение Иная замирает в полете.

Не борется.

Просто слушает.

Песня взывает к её душе. Тянет, подобно тоске свернуться вокруг яйца спустя долгое время после срока вылупления. Чтобы в конце концов предложить ему немного серебряной сущности, наполнившей её космической песней, которую она наконец начинает понимать; последний всплеск надежды.

Она тянет подобно тоске найти вечное гнездо среди звезд… однажды.

Но не в этот день.

Не с её новым смыслом, примостившимся между крыльев, цепляющимся сжатыми кулаками, поющим, даже когда губы трескаются от холода.

Именно там, так близко к тем, кто вознесся в свой последний покой, Иная сдается впервые за всё своё долгое существование — и перед детенышем, который меньше её когтя. Она поддается своему нарастающему желанию защитить маленькую фею со свирепостью того, кому внезапно есть что терять.

Иная усмиряет свое бьющееся сердце, пока оно не начинает биться в ритме сердца её Малышки, слыша её вздох, когда их связь вылупляется с яростью взрывающейся звезды.

Она не предлагает свое пламя, зная, что её Малышка не готова. Что это сломает её изнутри.

Но она предлагает почти всё остальное.

Через выстраивающиеся нити, соединяющие их, Иная чувствует ледяной поток шока своей Малышки. Её теплое, расцветающее изумление. Чувствует свирепую силу её духа и дикую любовь к тем, с кем она делит кровь.

Она чувствует форму её морального сердца, такого большого и дерзко смелого. Чувствует тяжелую печаль из-за кривого вылупления своего детеныша, знание о её маленьком, поврежденном крыле, не калечащем Другую так же сильно, как её Малышку.

Судьба работает магическими путями, и даже сейчас эти усики плетут узлы, которые, возможно, не будут поняты или развязаны до тех пор, пока не пройдут многие времена. Но Иная знает одно.

Она и её Драгоценная Малышка… они всегда были предназначены друг другу.

Воспоминание срывается. Будто кто-то только что вонзил кулак мне в душу, ухватил горсть всего, во что смог вцепиться когтями, и рванул.

Сердце колотится, разум ломится от зазубренных осколков того, что я поглотила.

Это было…

Я была…

Пальцы судорожно сжимают саблю, я отталкиваюсь от ледяной колонны, рвясь к поверхности сквозь путаницу серебряных нитей, что обвивают ладони и руки. В горле спазм, я вдруг отчаянно нуждаюсь в воздухе. Несусь вверх, но все еще тону под грудой яйцевидных камней.

Добравшись до преграды, я с такой яростью вонзаю саблю вверх, что кончик глубоко уходит в лед. От места удара расползается паутина трещин, а я бью, бью, бью — пытаясь каждым диким ударом стереть след всего, что только что впитала.

Над головой шевелится что-то крупное и светящееся, его очертания смазаны трещинами во льду.

Я замираю, сердце подступает к горлу, время растягивается. Каждый волосок на руках и ногах встает дыбом.

Силуэт разрастается, будто приближается…

Ближе.

Черт.

Лед обрушивается с такой силой, что меня затягивает в водоворот осколков, серебряных нитей и хлюпающей воды, а пульс гремит, как рев.

Я карабкаюсь к поверхности, первобытно чувствуя ритмичное смещение воды. Глухой, мерный стук. Тук-тук. Тук-тук. Будто моя Иная движется по озеру подо мной под привычный ритм бьющихся кры…

Я гребу сильнее. Плыву быстрее. Не смею смотреть вниз, пробиваясь сквозь острые куски льда и устремляясь к каменистому берегу, спотыкаясь о неровные валуны. Взбираюсь так быстро, что начинает кружиться голова.

Я не праздную свободу, часть меня все еще заперта в том холодном, безмолвном «где-то». Все еще парит сквозь бесконечную черноту, связав пульс с другим существом:

Маленькой девочкой с большим сердцем, набитым до краев теплом.

Осознание карабкается вверх по ребрам и устраивается между лопаток, впиваясь когтями в кожу и позвоночник…

Тот серебряный Мунплюм выбрала синеглазого, черноволосого ребенка, потому что почувствовала доброту внутри нее. Потому что она яростно защищала тех, кого любила, а не бежала.

Не пряталась.

Ребенок с такой силой, мужеством и храбростью… который был бы так разочарован, узнав, каким трусом она стала.

Сердце бьется в такт стучащим зубам, пока я спешу по крутым улицам Аритии. Ветер с колючим снегом бьет наотмашь, и мне кажется, что Клод и Рейн сейчас ведут между собой войну.

Чертовы стихии.

Я едва вижу дальше собственного носа — если бы не яркие сферы, парящие над головой, словно крошечные луны. Вероятно, они держатся на продвинутых рунах, каких я раньше не встречала.

В памяти всплывают давние слухи о том, что Тайрот продал Совету трех своего юного протеже в обмен на их вечное покровительство. Мальчишку ценили за уникальный дар: он плел руны так, как никто другой.

Похоже, это правда.

Оглядываюсь через плечо, проверяя, не преследуют ли меня, и сворачиваю за угол. Ледяной порыв впивается в лицо так глубоко, будто кожу сейчас сорвет.

— К-создатели, — клацаю зубами, глубже зарываясь в капюшон.

На улицах ни души — никто не осмеливается бросить вызов буре. Ни единого признака жизни, кроме редких окон, в которых мерцает свет, похожий на огонь голодного костра.

Дрожь пробирает до самых костей.