Я поднимаю руку и указываю:

— Это вон то.

Звуки, с которыми Роан возится со своими поделками, почти не заглушают храп Пирока, доносящийся со второго этажа. Приятная симфония. Я смотрю туда, где Лири все еще висит на нижней ветке, торчащей из ствола, словно неловкая конечность.

Почти нетерпеливо я уставлюсь на гнездо розовой самки — куртка застегнута, грязный плащ висит на табурете неподалеку. Жду, когда она наконец выберется и взмоет в небо.

Я наполняю легкие воздухом, пытаясь унять стеснение, которое продолжает тянуть ребра, прекрасно осознавая, насколько опасна эта миссия. Но это мой собственный беспокойный зуд, который будет грызть меня, пока я не вставлю на место тот самый последний осколок.

Пока Слатра не станет целой.

Переведя взгляд за спину Роана, смотрю на Рейв, растянувшуюся на одеяле в своем уголке. Она спит в одной из моих огромных коричневых рубашек, а волосы разметались по подушке, как пролитые чернила. Губы приоткрыты, глубокого красного цвета в полумраке. Будто она укусила что-то окровавленное, что оставило след.

Смотрю на ее грудь, вздымающуюся в ровном ритме, и сердце сжимается…

Ни один лунный осколок не достался мне легко: некоторые я добыл методами, которыми никогда не буду гордиться, — не то чтобы я о чем-то жалел. За некоторые пришлось заплатить высокую цену, другие чуть не стоили мне жизни.

Тогда мне было плевать. Я верил, что смерть приблизит меня к любви всей моей жизни. Я отправился бы к Эллюин в загробный мир, гордясь тем, что ушел, пытаясь сделать Слатру целой. Ради нее.

Теперь все иначе.

Моя смерть… Она снова разорвет нас. Я это остро осознаю. Но я никогда не буду доволен, пока Слатра остается по разбитой. Если бы все воспоминания Эллюин были у Рейв перед глазами, я уверен, она бы поняла, почему я не могу это отпустить. Потому что самаона не смогла бы.

Я оглядываюсь на болото. Жду.

Первый Молтенмау, показавшийся из гнезда, — ярко-лазурный, почти цвета глаз Рейв. Он с визгом вырывается на свободу, и откуда-то из тяжелых облаков над головой доносится ответный звук.

Гнездо пустует лишь мгновение, прежде чем фиолетово-красный самец пикирует к болоту и приземляется на насыпь перед входом. Он осторожно пробирается внутрь, стараясь не наступить ни на что важное, прежде чем развернуться и подтянуть хвост в узкую сферу — почти полностью скрывшись. Я едва замечаю его через отверстие: он перекатывает яйца, распушив перья, подминает сокровища под себя и устраивается на грядущий дей.

Самки появляются одна за другой, но не та, что мне нужна.

Напряжение вздувается под кожей, пока, наконец, розовая самка не высовывает свой длинный бледный клюв из проема гнезда.

Я чувствую ее гортанный крик в глубине сердца. Скорбный вопль зверя с дырой в груди, которая никогда не заполнится.

Она наклоняет голову, глядя туда, где ее спутник отдыхает за плывущими облаками…

Еще один крик, на этот раз тише. Как тихое приветствие, падающее на глухие уши.

Если бы она только знала, что я слушаю. Что я знаю, как сильно это болит.

Если бы только я мог забрать ее боль.

Воздух холодеет так резко, что мой выдох белеет, как Туман.

Глаза Лири распахиваются — широко. Она, кажется, смотрит прямо сквозь окно, через которое, учитывая руны, я уверен, она видеть не может.

Передние лапы приподнимаются, когти шаркают по ветке, пока плечи не оказываются намного выше головы. Поза подчинения, которая усиливается, когда крылья опускаются. Почти как…

— Поклон.

Я хмурюсь, и сердце замирает, когда замечаю, что Рейв стоит рядом со мной, уставившись в окно с разметавшимися по плечам волосами.

Я собираюсь заговорить, когда замечаю, что ее глаза не ее… они черные, исколотые тысячами светящихся точек.

— Лунный…

Вдали кричит Молтенмау, привлекая мое внимание к розовой самке, покидающей гнездо. Расправив крылья, она пригибается и бросается в воздух, устремляясь ввысь.

Мой взгляд приковывает единственное бледно окрашенное яйцо, лежащее в чаше гнезда рядом с сияющим серебряным осколком. Маленький, но он светится так ярко, что поблескивает в сумраке смога.

Сердце сжимается.

Рейв двигается — босая, движения кошачьи — и направляется к винтовой лестнице. Она спускается, не взглянув в мою сторону, и каждый инстинкт подсказывает: что-то не так.

Я хватаю свой грязный плащ и бегу следом. Едва успеваю добраться до середины лестницы, как вижу, что она хватает с полки в стене одну из многих склянок для выхода.

Она разбивает ее о дерево, высвечивая руны скрытия.

— Блядь.

Выход с чавканьем открывается, и влетают два посланца.

Рейв рычит и отступает от светлого мира за пределами безопасности дерева.

Прикрывая лицо рукой, она, похоже, собирается выйти, несмотря на свою странную неприязнь к свету, затем замирает, смотрит на свои босые ноги и наклоняет голову.

Я быстро прячу посланцев в карман, пока они не успели врезаться в меня, сбегаю по последнему изгибу лестницы и прыгаю на нижнюю площадку.

— Лунный свет, что ты…

Она хватает ботинки и впихивает в них ноги, обращаясь со шнурками, как детеныш, пытающийся завязать узел. С досадой запихнув болтающиеся концы внутрь, она бросается в лес — слишком быстро.

Слишком шумно.

— Создатели, — бормочу я, набрасывая плащ на плечи. Протискиваюсь через выход как раз в тот момент, когда она пробирается вокруг дерева в сторону мест гнездования.

Я понимаю, что именно она делает — безоружная, если не считать ножен, которые она всегда носит. Никаких других средств защиты. Даже немного грязи, чтобы скрыть свой запах.

Я хватаю ее за руку.

Она разворачивается и толкает меня обратно к дереву с дикой грацией хищника, ее рот у моей шеи, дыхание настолько холодное, что почти обжигает кожу.

Лес затихает. Даже хаотичные утренние звуки мест гнездования, кажется, затихают, пока ее клыки задевают вздымающуюся от пульса сонной артерии кожу.

Я сглатываю. Провожу рукой между ее лопаток и чувствую, как мышцы сжаты так сильно, что я представляю Райгана, готового к бою, — крылья расправлены.

Хвост поднят.

Огонь клокочет в груди.

— Ты. Пахнешь. Как. Я. Как Райган, — цежу я, четко проговаривая каждое слово.

Именно так.

Стараюсь изо всех сил пробиться сквозь то, что ею овладело.

— Они набросятся на тебя. Убьют.

Ее рычание становится слабее. Еще немного, когда она отстраняется.

Я замечаю нечто похожее на зачаток синего пламени, бурлящего у нее в горле, прежде чем она закрывает рот, — гадаю, не мерещится ли мне.

Если я, блядь, не схожу с ума.

Ее голова склоняется набок, когда она оглядывает меня долгим взглядом своих странных черных, как эбеновое дерево, глаз, и что-то холодное оседает внутри. Что-то, что кажется правильным, хотя и причиняет боль. Что-то, на что я не хочу смотреть слишком пристально, чтобы не заболело еще сильнее.

— Я принесу ее тебе, когда закончу.

По коже бегут мурашки от ее слов, потому что, хотя это голос Рейв, но это не она. Это голос чего-то другого. Чего-то холодного и древнего.

Чего-то…

Невозможного.

— Ты имеешь мою клятву, спутник моей Драгоценной.

Я цепенею, задыхаясь от пугающего эха ее слов.

Она поворачивается к болоту и пробирается к нему длинными, звериными шагами, оставляя меня сползать по стволу дерева. Словно какой-то древний, ледяной зверь только что вонзил зубы мне в грудь и вырвал сердце.

Каан следует за Иной по илистому берегу, словно веря, что пернатые звери, правящие этой землей, набросятся на нее.

И, возможно, набросятся.

Но Иная знает: эти дикие драконы не покалечат ту, которую она любит. Их разум не отягощен узами, их действия целиком и полностью принадлежат им самим.