И по-прежнему — ни единой живой души. До тех пор, пока я не вбегаю в огромный коридор, оглушенная чьим-то кашлем.

Я отскакиваю назад по лазурной плитке, замирая спиной к пудрово-синей стене, задержав дыхание.

Тишина.

Крадучись вперед, я уже собираюсь заглянуть за угол открытых двустворчатых дверей, как отчетливый звон металла о металл заставляет меня пересмотреть планы. Я закусываю нижнюю губу, перебирая в уме свой новый арсенал словесных трюков и пытаясь придумать что-то подходящее. Что-то достаточно незаметное, на случай если по ту сторону кто-то есть.

Вытащив клинок, я тихо и мягко бормочу Булдеру: —Heil uhn dah... burlin... — Забыв фразу для указания направления, я постукиваю ногтем о стену, надеясь, что запрос переведется верно.

Почти мгновенно формируется смотровая щель размером с мой палец — тихая и идеально круглая, хотя совсем не там, где я стучала.

Прямо возле моей головы.

Какое рыцарство.

Я определенно начинаю ему нравиться.

Я жмурю один глаз и заглядываю в дыру, кровь стынет в жилах, когда я вижу затянутые в шлемы головы многочисленных солдат в кроваво-красных одеждах боевиков Забвения. Каждый вооружен, неподвижен и стоичен; все смотрят на дверной проем, мимо которого я только что собиралась пройти.

— Создатели, — шевелю губами я, а затем морщусь, заметив в самом дальнем углу комнаты троих мужчин-фейри. На всех красуется безошибочно узнаваемая белая броня усеянных бусинами стражей Ботайма, а их наплечники поддерживают тяжелые плащи, которые визуально расширяют плечи и придают им грозное величие.

Уж хуже-то быть не может...

Мой взгляд поднимается одновременно с проваливающимся в желудок сердцем, обводя антресоль второго этажа, опоясывающую залитую солнечно-желтым светом комнату; перила усыпаны лучниками с каменными лицами, их рыжеватые доспехи блестят в отсветах пламени из чаш с маслом. Оружие наготове, стрелы пригнаны — они явно чего-то ждут.

Или кого-то.

Я перевожу взгляд с наземной охраны на богато украшенные двустворчатые двери на дальне стене — тоже желтые, с вырезанным у основания солнцем и расходящимися золотыми лучами. Точь-в-точь как набросок мискунна на карте в моем кармане. А значит, серебряноволосый фейри, которого я должна прирезать, находится где-то по ту сторону всего этого... дерьма.

Досадно. Я надеялась ворваться и выскочить отсюда в мгновение ока.

Такой контингент за мгновение не убрать.

Это контингент «облажался — сдох».

Я разворачиваюсь, прижимаясь затылком к стене и лихорадочно взвешивая варианты.

Боль прорезает мне позвоночник. Словно бесплотное зубило долбит мои позвонки, расщепляя каждый костяной бугорок надвое, прежде чем перейти к следующему.

Я выгибаюсь дугой, теряя равновесие. Падаю на колени, рот приоткрывается, а имя Серим рвется из глубин горла зажатым в тиски рыком.

Она добралась только до середины копчика, когда по коридору раздаются тяжелые шаги.

Мой взгляд резко смещается вправо, сталкиваясь с дерзким медно-карим взглядом безшлемового солдата Забвения — руки замерли на ширинке. Словно он только что застегивал штаны после быстрого визита в нужник.

Он замирает, оглядывает меня с ног до головы, и вся краска сбегает с его щек. В то же самое мгновение я замечаю прозрачную бусину, болтающуюся у него на ухе.

Ледяной ужас пронзает меня насквозь.

Я судорожно втягиваю воздух в легкие, открываюсь Клод и выпаливаю цепочку слов — паническое узнавание расширяет его глаза до предела, когда он тоже начинает говорить.

Хотя я заканчиваю первой — создавая герметичный вакуум, чтобы поглотить наш звук и избежать внезапного нападения стражи, — он оказывается быстрее в своем наступательном требовании. Требовании, которое я слишком хорошо знаю.

Мое сердце падает.

Я выплевываю те же слова. Быстро, но он опережает меня, срывая с моих губ последний порывистый стих.

Клод фыркает, затем запускает руку мне в горло, сжимает мои легкие в кулак — так сильно, что во рту появляется металлический привкус. А затем тянет, словно цепляется за ствол дерева, пытаясь вырвать его с корнем... вместе со всеми сучьями.

Ебать.

Ой.

Серим продолжает кромсать мне позвоночник, в то время как солдат тоже начинает задыхаться; рот широко открыт, он царапает себе горло и грудь точно так же, как я. Словно Клод стоит между нами по локоть в наших горлах, не спеша взвешивать, кто из нас обратился к ней с большим красноречием.

Я, очевидно. Я обожаю эту сучку. Но, полагаю, он закончил первым.

А значит, мне, судя по всему, хана.

Я напрягаю мышцы груди, пытаясь ухватить легкие и удержать их на месте.

Пожалуйста, не убивай меня, Клод. Мы так весело проводим время вместе.

По большей части.

Кровь подступает к горлу. В то же самое время белки глаз солдата заливаются кровью, капилляры лопаются, губы синеют, а все вены на шее и висках вздуваются на поверхность.

Резкая боль пронзает грудную клетку, словно рвутся волокна. Чувство, которого я раньше не испытывала. Предчувствие вонзает в меня когти.

Определенно пиздец.

Я готовлюсь, уверенная, что мои легкие сейчас выплюнет через горло...

Глаза солдата чуть не вылезают из орбит, и я с приятным удивлением замечаю, как красная плоть взрывается на его губах вместе с хлынувшим потоком крови, заливающим подбородок и шею, окрашивая одежду в багрянец. Он падает на колени с остекленевшим взглядом. Словно потухшее пламя.

Клод отпускает меня, пыточная хватка Серим слабеет, и я оседаю на пол, успевая стащить маску, чтобы закашляться и согнуться пополам. К моменту, когда мне удается вдохнуть без риска выплюнуть легкое, лазурная плитка уже усыпана брызгами крови, губы дрожат, а мышцы сводит судорогой.

Я стону, а плотный вакуум Клод все еще плотно обтягивает кожу; вытирая рот тыльной стороной ладони, я поднимаю голову. Смотрю на солдата, раскинувшегося в луже собственной бойни.

Ледяная ярость хлещет меня, как хлыст, кончики пальцев покалывают.

Эта сучья змея чуть не убила меня.

Я вспоминаю узнавание в глазах солдата за мгновение до того, как он обрушил свою атаку на мои легкие, и меня осеняет колючая догадка...

Знали ли эти ублюдки, что я иду?

Не ловушка ли это?

— Змеиная...сука, — выдавливаю я, поднимаясь на дрожащих ногах. Выравниваю дыхание, подтягиваю маску и вырываю из ножен парные клинки, а под ребрами взрывается бешеный запас энергии. Не дикой и необузданной, а холодной.

Хищной.

Я разминаю шею и бросаюсь к открытой двери, расширяя ментальную звуковую ловушку. Настолько широко, что гул Клод и Булдера заглушает все остальное, и каждое резкое или рубленое слово бьет по барабанным перепонкам с такой силой, что из ушей сочится кровь.

Незаметные убийства — это, конечно, мило, но выживать тоже приятно. А факты намекают: если я не уложу этих солдат, они уложат меня.

Я не собираюсь отпускать Серим так легко.

Стоит мне ворваться в проход, как разверзается хаос.

Летят стрелы, но с моих губ уже срываются слова, взбалтывая воздух в яростный вихрь, который перехватывает каждый снаряд. Словно Клод только что отрастила пятьдесят рук, хихикая и раскидывая свои смертоносные сокровища.

— Lui, Clode. Luísh eín shashtú-de wha! Plúin, plúin!

Она танцует для меня — вгоняя каждую стрелу в шеи тех, кто их выпустил. О чем я, пожалуй, даже пожалела бы, если бы большинство этих ублюдков не валило Молтенмау, заполняя небо скорбящими самками.

Пусть гниют.

Глаза вылезают из орбит, брызжет кровь, подхватываемая ветряным буруном, окрашивая комнату в красный.

Окрашивая в красный меня.

Я мчусь зигзагом сквозь хаос, уворачиваясь от каменных копий, взмывающих из земли. Беспорядочные приказы срываются с чужих губ.

Если я чему и научилась из уроков Каана для Эллюин, так это тому, что Булдер благоволит заботе и точности. Числа ничего не значат, если никто не уважает правильное произношение.