По спирали, шаг за шагом.

Разворачиваюсь, тащусь к ближайшей куче приготовленного топлива для пыток и падаю на чертовы колени, испытывая энтузиазм человека, который идет к петле. Не пытаюсь понять, какой из камней-яиц причинит меньше боли. Скорее всего, единственный безопасный вариант — вообще к ним не прикасаться. Но я пришла сюда за частицами языка Булдера, и, черт возьми, я не могу уйти с пустыми руками.

На кону слишком многое.

Я шевелю вытянутыми пальцами, прежде чем обхватить камень рукой идернуть… и мгновенно проваливаюсь в тело…

Ее.

Иная скребет черный камень, высекая осколки, которые она пододвигает в сторону, разворачиваясь, чтобы повторить движение. Как только вокруг нее образуется зазубренный защитный обод, она сворачивается внутри него, тихонько ворча.

Сигнал своим малышам подобраться ближе.

Аллюм не двигается с того места, где она свернулась узлом у стены норы, глядя на лишенное лент небо. Ее взгляд прослеживает порхающие движения двух юных Мунплюмов, что мелькают в свежем воздухе, словно в танце, такие яркие на фоне бархатной черноты. Подростки схожего размера, их груди полны энергии, которую они сжигают лишь тогда, когда ленты уже давно погасли.

Долгое время Иная наблюдает, сердце ее отяжелено. Она уверена, что сделала бы все возможное, чтобы крылья Аллюм работали как должны. Чтобы сделать малышку достаточно сильной для того, чтобы она могла подняться в небо, играть под лунами, чувствовать напор стремительного ветра и восторг от крутого пике, сложив крылья.

Если бы могла, она отдала бы свои, несмотря на понимание: Аллюм идет собственным путем. А серебристый свет, даровавший ей жизнь, будет лишь… временным. Падающая звезда, которую она будет лелеять всем своим существом до тех пор, пока судьба снова не разведет их пути.

Иная издает жалобный звук.

Аллюм наконец разворачивается. Волоча хвост, она приближается, взбирается на обод и расправляет крылья для равновесия. Как всегда, она заваливается на тяжелый бок.

Иная обвивает хвостом свое дитя и прижимает ее к себе, укрывая под мощным защитным пологом крыла, лишая Аллюм вида на небо.

Это не наказание.

Если она этого не сделает, Аллюм уснет в печали, как бывало прежде. Глядя на луны, рядом с которыми, как она считает, ей никогда не гнездиться, наблюдая за игрой других, а не ощущая, как сильно ее любят.

Несмотря на сердитое гудение в знак протеста, Аллюм смягчается, утыкается носом в тепло, ее большие глаза подернуты дымкой длинных сонных морганий. Она зевает так широко, что в глубине горла виден крошечный бутон синего пламени, а затем прижимается головой к светящейся шкуре Другого, ища утешения.

Все внешние звуки затихают, когда Иная приглушает свой свет и расправляет крыло, окутывая Аллюм; она поворачивает голову, чтобы осматривать вход в нору. И ждет… дольше, чем обычно.

К тому моменту, как до входа доносится мягкий топот ног, Иная уже напряжена от беспокойства: что-то случилось.

Эллюин входит, сжимая кулаки, с новой стрижкой, которая делает ее чуть старше своих двенадцати фаз и обрамляет лицо, озаренное лунным светом. Все еще по-детски мягкое, но напряженное от…

Гнева?

Боли?

Иная замирает.

Если кто-то причинил вред ее Малышке, то оставшиеся удары его сердца сочтены. Иная выследит этого врага, сорвет кожу с его костей, а затем скормит нежное мясо своим детям. Она полакомится тем, что останется, а затем будет хвастаться его кровью еще много восходов.

Она.

Будет.

В ярости.

Эллюин не поднимает глаз, собирая свою отороченную мехом одежду; она перелезает через край гнезда, минуя сжимающееся крыло Иной, и глубоко погружается в защитные объятия. Она устраивается рядом с Аллюм, забивается среди ее отростков и замирает.

Помедлив, Иная придвигается ближе, вдыхая аромат Эллюин и выдыхая струю воздуха на нежную кожу у нее на затылке.

— Я устала, — говорит она голосом, более пустым, чем пустые участки неба.

Иная склоняет голову набок, гадая, не поранилась ли Малышка, когда ей остригли волосы. Столько отрезать от самой себя должно быть… болезненно?

Она не любит использовать их связь, чтобы выведывать то, что Эллюин чувствует в глубине души, но, учитывая такое необычное поведение, она считает это оправданным.

Она открывается и оказывается захлестнута ледяным потоком…

Скорби.

Рыча, Иная толкает Эллюин так сильно, что даже Аллюм шевелится, прежде чем они снова связываются в тугой узел, не оставляя Малышке иного выбора, кроме как отклониться назад.

Иная дует на лицо Эллюин, пока та не открывает глаза и не смотрит вверх. В тот момент, когда их взгляды встречаются, лицо Эллюин искажается.

— Мой брат. Он… — Она зажмуривается, роняя две слезы и задерживая дыхание, словно пытается задушить печаль.

Другой снова подталкивает ее.

Когда Эллюин открывает глаза, в них пылает гнев, подогреваемый синим пламенем боли. — Он сказал мне, что хотел бы, чтобы я оставила его там умирать, — выдавливает она сквозь дрожащие губы. — Он больше никогда не разговаривает — ни разу с тех пор, как мы вернулись из Нетерина — и это те слова, что он выбрал?

Только когда Аллюм издает резкий жалобный звук, Иная понимает, что ее малышка проснулась. Вероятно, чувствуя ту же боль, ведь она никогда не видит своего названого брата; он настолько сломлен, что не может подняться со своего гнезда в большом черном остроконечном доме, где живет кровь Эллюин.

В такие моменты Иная жалеет, что не звучит на той же волне, что и ее Драгоценная Малышка. Если бы она могла, она бы сказала ей то, что знает сама: ее старшая кровь, как бы он ни был сломлен, не всегда будет чувствовать себя так.

Он снова познает счастье.

Другой плотнее обвивает хвостом и Эллюин, и Аллюм. Прижатые друг к другу, они сворачиваются, как две половинки маленькой луны, пока Другой рокочет дыханием — убаюкивающий звук, который в конце концов достигает цели, погружая обоих детей в тихий сон.

Но Иная не спит. Не тогда, когда весь ее мир укутан под обширным щитом ее крыла, а груз их печали давит на ее собственную грудь. Вместо этого она смотрит на темное небо, освещенное ее гнездящимися собратьями; теми, кто нашел свое вечное место для сна над всем этим.

Не в первый раз она задумывается о той серебряной ленте, что всплеснула перед ней все те восходы назад. И дар, и проклятие — быть связанной с приливами и отливами судьбы, что летит лишь в одном направлении, никогда не замедляясь. Особенно в такие моменты, когда она мечтает, чтобы время замерло.

Даже будучи обремененной печалью своих любимых, возможность утешить их — это драгоценный дар. Ведь таких возможностей крайне мало, и они не всегда будут держаться вместе, как сейчас. И не всегда у них будут друг друга.

Но у них естьэтот момент.

Это «сейчас».

И поэтому Иная сжимает кольца, зная, что эта защитная боль — епитимья любви, наслаждаясь каждым ударом сердца, что просачивается сквозь время слишком быстро.

— Ты когда в последний раз спал? — спрашивает Пирок откуда-то из кухни, гремя столовыми приборами.

Я откидываюсь на спинку и тру зудящие глаза.

— Сам знаешь, мне нужно меньше, чем остальным.

— И все же. Я бы отдал немало золота, чтобы увидеть…

— Я не собираюсь вышибать дверь наверху, чтобы спать в комнате, где мне явно не рады, иначе Рейв не заперла бы меня снаружи.

Что-то с глухим стуком падает на стол передо мной.

Я открываю глаза и вижу миску с рагу и толстый пласт лепешки дахпа. Вдыхаю густой аромат мяса колк и южных специй.

Хм.

— Спасибо… — Живот сводит от голодного предвкушения, я подаюсь вперед, хватаю ложку и зачерпываю подливку. — Ты сам это сделал?

— Скука обходится дорого, — бормочет Пирок, затем плюхается на сиденье, используя руку как подушку. Щелкнув крышкой на своем вилде, он нашептывает заклинание, и огненный шар срывается с пальца, взмывая высоко вверх. — На вкус, наверное, как задница, так что не обольщайся.