Густой.

Гнетущий.

Я слышал о таких фазах, когда Гондраг ворчит циклами, содрогаясь, словно поле битвы, прежде чем Игнос и Булдер наконец приходят в равновесие. Но оплодотворенная кладка яиц не пролежит долго, прежде чем они вылупятся… если их правильно высиживать. А если Великий серебряный Саберсайт действительно обезумел, как следует из рассказа Килит — покидая гнездо на долгие сроки, — эти яйца рискуют так и не вылупиться.

К тому же мир, судя по всему, в полной заднице. Скоро на него обрушится катастрофическое количество лун.

Я сжимаю кулак, сминая послание Каана, запихиваю его в карман и снимаю с пояса мех. Выдергиваю пробку, делаю глоток — ледяная вода оставляет столь необходимый след облегчения в пересохшем горле.

Закрыв мех, смотрю на стену справа, исчерченную сотнями имен, высеченных резцом или клинком, и думаю о том самце, что попытал удачу циклы назад.

Хетрон.

Он растворился в едких испарениях и не вернулся — вероятно, угодил в брюхо какому-то великому зверю или был расклеван выводком детенышей. Или просто сбился с пути и пал жертвой сурового ландшафта.

Я изучаю его имя, глубоко выбитое в оранжевой породе. Единственное надгробие, которое он получит.

Вспышка движения возвращает мой взгляд к окну: бронзовая самка прорывается сквозь густые мутные испарения.

Она пикирует низко, вздымая вихри углей, открывает колючую пасть и волочит ее по булькающему озеру магмы, собирая порцию. Взмывает обратно в небо и тут же оказывается проглочена смогом. Несомненно, летит к гнезду, чтобы вывалить лаву на яйца.

— А я все думал, куда ты подевался.

Я оглядываюсь через плечо: Килит приподнимает крышку урночки с водой, наполняя мех. Его золотистый детеныш дремлет, привалившись к плечу, раскинув крылья на груди самца, словно в объятиях. Я решил, что это самка, судя по менее квадратной форме головы и количеству шипов на хвосте, но на столь ранней стадии трудно сказать наверняка.

Грудь теплеет от этого вида. Живое доказательство крепкой связи, которая уже успела сформироваться, несмотря на хаотичное вылупление. Каждый раз, видя их, замечаю, что дракон спит на плече Килит с животом, настолько раздутым от мяса, что он чуть ли не выпирает.

Килит оглядывает меня с ног до головы, хмурится. Оценивает мои кожаные доспехи цвета ржавчины, покрытые тысячами охлаждающих рун, которые сделают климат за пределами хижины сносно терпимым. Его взгляд падает на мои толстые сапоги с шипованной подошвой. На ледорубы, висящие на поясе.

Приподняв бровь, он протягивает руку, чтобы я передал ему мех. — Выходишь? — спрашивает он, и я киваю, пока он наполняет емкость. Ценю это.

Источники в Гондраге найти почти невозможно. Мне понадобится вся вода, которую смогу унести.

Он возвращает мех.

Я закрываю его и киваю, снова глядя в окно —

Мощный грохот сотрясает землю.

Тревога сжимает ребра, угрожая сломать их, когда вдали извергается пик. Вслед за ним вырывается клуб черного дыма. В конце концов он осядет в оврагах между бесчисленными горами и сделает видимость еще хуже. Но я принял решение.

Судьба предложила такие условия. Испытание, не иначе.

Я лезу в карман, вытаскиваю скомканную записку Каана и частично сложенный пергаментный посланец, передавая оба Килит.

— Мусор, который хочешь, чтобы я выбросил? — спрашивает он, кивая на послание Каана.

— Записка от нашего короля. Думаю, тебе важно ее прочесть.

Глаза Килит расширяются, опускаются на записку, снова встречаются с моим взглядом. — Как…

— Если я не вернусь через семь циклов, пожалуйста, нажми на последний сгиб на другом посланце. Он знает, куда идти.

Он опускает голову и бьет кулаком в грудь. — Клянусь честью.

Я бросаю взгляд на стену позади него, сканируя сотни высеченных имен. Пустые места между ними. Места хватит еще на сотни.

— Мое имя — Грим, — бормочу я, прежде чем замотать лицо, накинуть рюкзак и направиться к туннелю выхода, вытягивая клинок из чешуи дракона из ножен на бедре. — На всякий случай.

Жесткий удар по коленям вырывает меня из теплой тьмы, словно яд, соскобленный с раны — грубые голоса доносятся до меня, как дым на ветру.

— Именно там, где мискунн и говорил

— наш король будет доволен.

Я с хрипом вдыхаю воздух, пропитанный пеплом, пылью и далеким смрадом горелой плоти, и стону при виде своих запястий, закованных в железные кандалы.

Создатели — Что теперь?

Я дергаюсь, пытаясь вырваться из сильных рук, волокущих меня вперед; толстые пальцы впиваются в раненое плечо, будто это, блядь, ручка.

— Прекратите, — бормочу я, пытаясь оторвать подбородок от груди и взглянуть на своих похитителей. Но голова тяжела как камень, и мне остается лишь наблюдать, как мимо проплывает серая каменная земля, о неровности которой время от времени бьются мои несчастные коленные чашечки. А еще черные сапоги, пинающие подолы сажистых плащей моих похитителей, пока они несутся по темному туннелю сквозь вспышки огня.

Каждый тяжелый шаг сделан с такой уверенностью, что я дрожу, несмотря на липкую магму, пульсирующую в моих венах.

— Я могу … идти.

Ложь, конечно. Я не могу идти. Я едва могу дышать. Но последовавшее молчание подтверждает мои подозрения — у парочки, волокущей меня по этой подземной норе, явно сомнительные намерения.

Может, стоило попытать счастья с кроулами?

Мои веки опускаются, пока мир продолжает перемалывать меня, и долгие мгновения тянутся, пока я запоминаю наши повороты. Мысленно откладываю направление, пока они не превращаются в запутанный узел в глубине сознания.

Стены расступаются.

Меня сваливают на землю, словно мешок с костями, хотя основной удар принимает на себя лоб. — Это было не очень … мило, — выдавливаю я, скребя по ножнам, чтобы обнаружить, что они пусты. Те, что в левом сапоге, — тоже.

Проверять правый нет смысла.

Вместо этого я вкладываю все силы в то, чтобы перекатиться на колени, упереться ладонями в меловой пол и опустить голову, пока не нахожу в себе решимость поднять ее.

И все же.

Я в высоком гроте, заваленном покрытыми пеплом … вещами, едва различимыми в скудном свете, пробивающемся от далеких настенных факелов; разбитые украшения, канделябры из давно минувших времен, щиты из драконьей чешуи и ржавые пластины доспехов, которые выглядят так, словно их выкопали из забытых могил. Все аккуратно сложено в высокие стопки, которые напоминают —

Сердце пропускает удар.

Я в логове бархатного трогга?

Оглянувшись, вижу двух своих сопровождающих в черных плащах, стоящих позади со сцепленными руками. Оба в бронзовых масках, поблескивающих в свете огня и сужающихся к крючковатым клювам. Облик, который напоминает мне нечто виденное в книжке с картинками много фаз назад, хотя я никак не могу вспомнить, что именно.

Но одно я знаю наверняка: это сжимающее, липкое чувство в груди … оно велит мне сваливать нахуй.

Сейчас же.

Я пытаюсь встать.

Твердая рука опускается на мое раненое плечо и крепко сжимает, обездвиживая вспышкой боли.

Я шиплю поток проклятий, когда грубый рокот отдается от стен, эхом разносясь повсюду. Словно мы внутри брюха какого-то огромного каменного зверя.

— Тише, Клиар, — плотный голос заполняет пещеру, за ним следует яростная фраза, от которой волосы на затылке встают дыбом: — Hussah tha vish ui ash, seethen. (Звучит на языке сущностей).

Огонь струится из двух дальних настенных факелов. Пылающие змеи, которые скользят вокруг многочисленных груд вещей, освещая огромные формы и размеры заваленной сокровищами пещеры, отчего я чувствую себя крошечной.

Они ныряют в две бронзовые чаши с маслом, взрываясь яростью пламени, которое освещает высокий помост, возвышающийся надо мной, словно угроза. На нем во все стороны торчит массивный трон, построенный из мозаики осколков, на которые я щурюсь.