Может, их хватит надольше, если я перестану срезать мясо и просто буду рубить тушки на куски?

Я чешу затылок, глядя на Груффина. Решаю, что его глотка слишком узкая, чтобы засунуть туда руку, если застрянет кость. А значит, у меня остаётся только один выход:

Отправиться на равнины и добыть что-нибудь крупнее и мясистее обычных вредителей.

— Забыл, как это утомительно, — бормочу я, жалея, что остальные до сих пор не вернулись. Уже не впервые задумываюсь, почему их так долго нет, а узлы в животе тревожат всё сильнее, отчего мой аппетит угасает так же быстро, как растёт аппетит Груффина.

Я шарю вокруг в поисках добытой фляги, а затем вспоминаю, что так и не нашёл, чем её наполнить. Потому что мир рушится, всё пошло по пизде, а Рейв и Каан, вероятно, валяются где-нибудь в заснеженной канаве. И именно я, идиот, вызвался остаться, но не спросил, в какую сторону они направились.

Придурок.

Потерев лицо ладонями, я смотрю на Эсси. Думаю переложить её на кушетку перед уходом, чтобы ей было удобнее спать. Но она может неправильно это понять.

Наверное, не стоит.

Я опустошаю мешок, затем складываю в него ободранные тушки, из которых получится хорошая приманка. Завязав горловину, смотрю на выход, пытаясь найти силы подняться. В итоге вытаскиваю из-под себя табурет и растягиваюсь на полу — суставы ноют, веки отяжелели после того, как я полдня целился в грызунов, обретших новую участь: пожирать убитых фейри, связанных в Канаве.

Трудно смотреть на грызунов и не видеть фейри, которых они грызут. Ещё труднее избавиться от чувства, что я должен что-нибудь с этим сделать, а не сидеть сложа руки и притворяться, будто это не моя проблема.

Внезапно обессилев, я позволяю глазам закрыться.

Совсем немного отдохну. Потом соберу свои вещи и пойду ловить что-нибудь мясистое.

Ненавижу, блядь, ходить к югу от стены. Там всё хочет тебя сожрать. Даже земля жаждет поглотить всё, что движется. А Пах где-то там, в заснеженной могиле, которую я так и не смог найти.

Я вслепую шарю рукой, хватаю с кушетки подушку, подкладываю под голову и мысленно ставлю себе отсчёт.

Сто счётов — и я снова встану.

Я дохожу лишь до двадцати двух, прежде чем усталость утягивает меня во тьму.

Надсмотрщик толкает меня.

Сильно.

Я с такой силой врезаюсь в прутья, что нежная кожа на ладонях лопается, разрывая только что залеченные ожоги. Другой надсмотрщик удерживает меня на месте, уперев твёрдые костяшки и клинок между моих лопаток, пока я жду, когда отопрут дверь, кипя от ярости и глядя на Фэллон, свернувшуюся на боку в дальнем углу. Она лежит ко мне спиной, там же, где была, когда меня выволокли из камеры, брыкающуюся и кричащую.

Нетерпение пожирает меня, пока третий надсмотрщик возится со связкой ключей, отыскивая нужный, чтобы вставить его в замок. Наконец дверь распахивается.

Меня заталкивают внутрь, снова приковывают лодыжку к цепи, закреплённой в полу, и снимают кандалы с запястий. Всё как обычно, но я подпрыгиваю на месте, желая, чтобы они поторопились.

— Кровавый камень, — требую я, когда замок с лязгом закрывается, зная, что он стоит там, в туннеле.

Наблюдает, как часто делает.

— Я сражалась, — настаиваю я, глядя сквозь пряди мокрых спутанных волос в темноту за прутьями, куда не дотягивается свет фонаря. — Кровавый камень, который я заработала. Отдай его мне.

— Прошу прощения, Огненный жаворонок. — Аркин выходит на свет и откидывает капюшон, открывая наполовину расплавленное лицо, и смотрит на меня вдоль крючковатого носа. — Но, похоже, кровавый камень больше не нужен.

Конечно, нужен. Он нужен всегда.

Фэллон больна солнечным голодом. Без привычного ей солнца кровавый камень необходим, чтобы она оставалась жива.

Аркин взмахивает изодранным плащом, разворачивается и стремительно уходит по длинному туннелю.

— Подожди, — кричу я, хватаясь за прутья и втискивая лицо в просвет. Сердце колотится, пока он исчезает во тьме. — Подожди!.. АРКИН!

Я хватаю миску и снова и снова колочу ею по прутьям.

Кричу, чтобы он вернулся. Чтобы отдал мне заработанное.

К тому времени, как я поворачиваюсь, подползаю к Фэллон и прижимаю её к себе, горло уже содрано, а шаги Аркина давно стихли. Я верю, что он вернётся с кровавым камнем.

Он должен.

Я больше не стану для него сражаться, пока он этого не сделает. Пригрозю, что выйду на арену и позволю зверям сожрать меня, не принеся ему ничего, кроме разочарованной толпы.

Слишком много времени уходит на то, чтобы успокоить бешеный стук сердца и частое, рваное дыхание. Слишком много — чтобы понять: грудь Фэллон не движется.

— Фэллон?

Тишина.

Я хмурюсь. Беру её за плечо и слегка встряхиваю.

— Эй, Фэллон. Я вернулась. Проснись.

Ничего.

— Фэллон. — Ещё один лёгкий толчок. — Прошу. Это не смешно…

Она не отвечает. Не дышит. Не улыбается, не поёт и не рассказывает мне обо всех чудесах, которыми мы займёмся, когда освободимся. Когда наконец получим возможность жить.

Я немного отстраняюсь и, затаив дыхание, собираюсь с духом, чтобы медленно, осторожно перевернуть её на спину…

Что-то в моей груди раскалывается при виде её безжизненных глаз — широко распахнутых и полных страха. Её последние мгновения застыли в испуганном взгляде и засохшей дорожке рвоты, вытекшей из потрескавшихся серых губ.

Я замираю так неподвижно, что уверена: один лёгкий порыв разобьёт меня вдребезги, пока пытаюсь осознать, что моя прекрасная подруга… моё всё… умерла одна в холодной, зловонной темноте. Она умерла в страхе — это написано в искажённых чертах её лица. Напуганная, а меня не было рядом, чтобы утешить её.

Чтобы обнять, спеть ей и помочь мыслям унестись в другое место. Туда, где тепло, светло и всё наполнено цветами, которые она так любила…

Что-то ударяет меня в грудь. Будто огненный кулак пробил рёбра и обрушился на сердце. Из горла поднимается глухой звук, а я чувствую, как этот орган вспыхивает. Как шипит, плюётся и кипит, пока не ссыхается в твёрдый кусок угля.

Паника в невидящих глазах Фэллон; вонь рвоты, которую я каким-то образом не заметила; искажённые черты и смертельный холод её кожи… Я заталкиваю всё это так глубоко внутрь себя, что уверена: больше никогда не найду.

Натянув наше одеяло Фэллон на плечи, я прижимаю её к груди и напеваю успокаивающую мелодию.

— Всё будет хорошо. Я вытащу нас отсюда, — шепчу я между припевами, убирая волосы с её лица, переплетая наши ноги и отдавая ей всё своё тепло. — Ты снова увидишь небо. Обещаю.

Я добьюсь этого. Даже если это будет последнее, что я сделаю.

Я врываюсь в сознание так, как, по моему представлению, луна врезается в землю, — с такой силой и скоростью, что разбиваюсь изнутри. Раскалываюсь от яростного эха ужаса Сна. Ужаса, который казался таким настоящим и острым, хотя был уродливой

грёбаной

ложью.

Фэллон умерла не в нашей камере. Я вырвала нас на свободу. Она снова увидела небо, а потом умерла в снежной хижине, которую я выкопала для нас обеих, — прижатая к моей груди, пока я спала.

Не одна.

Я торопливо собираю острые осколки ужаса, связываю их вместе и быстрыми, уверенными движениями заталкиваю обратно под своё ледяное озеро.

Исчезли.

Я испускаю дрожащий вздох облегчения, но длится оно недолго: открыв глаза и увидев слишком знакомое окружение, я с жестокой ясностью ощущаю железные кандалы, впившиеся в лодыжку. Грубо вытесанный потолок, украшенный чернильными лунами.

— Блядь.

Я вернулась.

Неудивительно, что мне в горячке снилось это место.

Лёгкие работают изо всех сил, так быстро втягивая застоявшийся воздух, что в пульсирующей голове становится ещё легче. Страх покрывает меня волдырями изнутри, пока я пытаюсь понять, что всё это значит. Что на этот раз забыла или потеряла.

Что произошло после того, как я потеряла сознание?