— Оставьте нас.

Его голос был громовым ударом, который никогда не обходился без синяков.

Повитухи повалили из комнаты поспешным маршем, пока я опустила взгляд на свою дочь. Попыталась поднять руку, чтобы провести большим пальцем по её брови… только для того, чтобы понять: мои конечности налились тяжестью, отравленные настойкой. Что он крадёт наше мгновение, кусочек за кусочком.

Он забирает всё.

Вместо этого я считала пальчики Кизари, снова и снова, слушая, как она пьёт молоко. Стиснула губы против дрожи, угрожавшей подступить к подбородку.

Кровавый Шёлк уронила свою сумку. По комнате разнеслись звуки позвякивания, пока она высекала кольцо из рун на полу рядом со мной — быстро, но точно. Всё это время мой дракон сражался вдалеке, синее и оранжевое пламя сталкивались в небе, пока режущий взгляд Тайрота пытался изрубить меня на куски.

Мне хотелось свирепствовать. Кричать. Но я не делала ни того, ни другого, зная, что это бесполезно. Это лишь отнимет остатки этого убывающего мига, который у меня есть с Кизари, превращая его во что-то уродливое и рваное.

Я не хочу оставлять её с этим эхом.

Я не буду.

— Если прольёшь хоть каплю крови моей дочери, я убью тебя.

Спокойствие моего голоса ничем не выдавало защитную жестокость, раздиравшую мои внутренности.

Я оторвала взгляд, чтобы встретить беспощадный взор Тайрота. — Пусть это будет не в этот дей и не в этой жизни, но Создатели мне свидетели: я отомщу твоему телу и твоей грязной, гнилой душе.

Он изогнул бровь.

— Самка?

Что-то в том, как он это произнёс, заставило меня вздрогнуть, будто он заострил эти слова в булавки и только что вонзил их в её плоть.

Его бесстрастный взгляд скользнул вниз к Кизари, а затем снова вверх. С смертельным спокойствием он произнёс:

— Какое разочарование. Она, без сомнения, вырастет точно такой же, как ты. Дрянной шлюхой.

Я зарычала.

Он улыбнулся — редкое явление, заставлявшее меня хотеть содрать эту улыбку с его лица, хотя она исчезла в мгновение ока.

— Давай, Затия.

Я располосовала Тайрота взглядом, всё ещё рыча, когда игла впилась в пятку Кизари. Хотя она пошевелилась, она не оторвалась от моей груди, снова принимаясь за сосание.

Тайрот стоял стоически и неподвижно, черты лица собраны, он удерживал всю власть в своих сжатых кулаках, пока капля крови смешивалась с редкой настойкой и капала внутрь кольца рун, которые начали светиться боковым зрением.

Жидкость разрасталась во все стороны, точно корни дерева.

Мне не нужно было смотреть, чтобы понять: два самых толстых ветвления указывали на меня и куда-то ещё. На север, туда, где, без сомнения, находился Каан. Я не смотрела, но увидела тот миг, когда Тайрот перевёл своё внимание на растекающуюся настойку.

Мгновение, когда его черты лица ужесточились, а подозрения подтвердились.

Он приподнял подбородок, веки опустились, пока его взгляд не превратился в щелевидный мрак.

— Шлюха.

Я проигнорировала его, предпочтя провести свои последние удары сердца с той, кто имеет значение, опустив взгляд на Кизари… жалея, что не могу наклониться и поцеловать её бледные ресницы. Вместо этого я запела ей — начав песню Мах с самого начала, нежно продвигаясь по мелодии.

Я успела пропеть всего два куплета, когда Тайрот пробормотал фразовое копьё.

Булдер не ответил незамедлительно, словно потратил мгновение на то, чтобы воспротивиться приказу. Или, по крайней мере, я предпочитала верить в это: что он надеялся, будто у меня есть силы сместить своё тело в сторону.

У меня их не было.

Я поперхнулась, когда зубец из камня вонзился мне в спину, пробив рёбра со скрежетом и раздирающей болью. Моя грудь заполнилась потоком холода перед тем, как он вырвался из меня спереди, брызнув кровью на лицо Кизари.

Она вздрогнула. Открыла глаза — не настолько широко, чтобы я успела разглядеть их цвет, прежде чем Тайрот вырвал её из моей груди.

Кровь подкатила к моему горлу вместе с зазубренным криком, выкованным из глубин, о наличии которых я и не подозревала. Хотя для меня пронзительный плач Кизари ударил куда больнее.

Острее.

Тайрот укутал её в ткань, а затем прижал к своей груди, пока жизнь стремительно покидала мои вены, а моё тело расслаблялось куда быстрее, чем паникующий разум, всё ещё цепляющийся за каждую деталь, какую мог судорожно выхватить.

Кровавый Шёлк, хромая, подошла к моему боку и принялась собирать свои вещи. Она вскинула взгляд, посмотрела на меня широкими, печальными глазами—

Ещё одно резкое предложение слетело с губ Тайрота.

Каменная пика пробила нижнюю часть челюсти Кровавого Шёлка, вырвавшись через верхнюю часть её черепа; кровь сочилась из её всё ещё открытых глаз — теперь помутневших и безжизненных.

Протолкнувшись мимо неё, Тайрот протянул руку, чтобы пошевелить диадему, привязанную к моему лбу; его верхняя губа сжалась, угрожая дернуться в оскал, когда головной убор не сдвинулся с места.

Он вздохнул, поднёс Кизари достаточно близко, чтобы подразнить меня её запахом. Прикоснуться — притянуть ближе к своей груди, где ей самое место, — если бы я только могла поднять руки.

Руны на диадеме запульсировали тёплым толчком перед тем, как один из множества когтистых отростков ослаб. Словно булавка, медленно выскальзывающая из моего мозга…

Из моего черепа…

Я прошипела сквозь порванный и клокочущий вдох, когда он снова обхватил пальцами диадему, на этот раз рванув её почти достаточно сильно, чтобы сорвать меня с пики.

Кусок отламывается, точно едва закостеневший струп, ещё не готовый отвалиться, но являющийся верным знаком того, что я больше не подходящий хозяин. Что металлический паразит признаёт моё дитя лучшим, более сочным лакомством, из которого можно пить силы.

Потому что я умираю.

Тайрот смотрит вниз на мою дочь, извивающуюся и плачущую у него на руках, и я вынуждена в угасающем ужасе наблюдать, как он прижимает диадему к её крошечному лбу.

Ощутив её присутствие, металлические нити заворачиваются внутрь, изгибаясь под её форму, прежде чем впиться. Точно когти.

Её ответный визг угрожает вырвать моё сердце; этот звук куда болезненнее, чем смертельная рана, выпивающая из меня жизнь.

— Отдыхай с миром, зная, что она никогда не узнает, какой грязной шлюхой ты была, — бубнит Тайрот, бросая на меня последний яростный взгляд, прежде чем качнуть головой и повернуться к двери, закрывая от меня вид на Кизари.

Я кричу, но ни звука не вырывается наружу.

Я бьюсь в конвульсиях, но ни одна конечность не шевелится.

Затем я осознаю, что так и не сказала Кизари, что люблю её, и моя душа раскалывается, точно упавшая луна, а струны моего сердца надрываются.

Рвутся.

Рёв Слатры сотрясает дворец. Перерастает в скорбный плач, отзывающийся в моём болящем сердце, когда оно делает свой последний, тяжкий удар—

И я падаю во тьму, которой нет конца.

Сознание Эллюин вырвано из сердца Слатры, точно оборванная артерия, оставляя за собой зияющую, сочащуюся кровью и пульсирующую дыру. Неизмеримая боль расходится по её грудной клетке, словно та вырвалась наружу вместе с кусками плоти.

Осколками костей.

Нитями вен.

Агония, которую она испытывала лишь дважды до этого: когда потеряла свою пару и когда её маленькая Аллюм взмыла в небо и погрузилась в вечный сон.

Слатра ревёт так громко, что её предки содрогаются в великой черноте; она колотит крыльями по воющему ветру, поглощённая дикой, скрежещущей яростью.

Она бросается вперёд. Смыкает челюсти на шее Молтенмау — последнего из трёх чудовищ, что слишком долго удерживали её вдали от её Драгоценной Малышки. Она вырывает глотку самца, кровь брызжет во все стороны, когда она выпускает его тяжёлое тело из когтистой хватки. Поступок, который обычно принёс бы ей великую печаль — повергнуть дракона, принуждённого к битве садистской жадностью фейри, — но сердце Слатры больше не цело.