Я смотрю в пустоту, мысли мечутся, но от запаха надвигающейся войны никуда не деться.

— Черт, — бормочу я, закупориваю флакон, встаю и прячу его в карман. Направляю ноги к двери, рывком открываю ее и сталкиваюсь лицом к лицу с Пироком — рыжие волосы всклокочены, кулак занесен, будто он собирался постучать. Выглядит так, будто скатился с лежака и приковылял прямо сюда.

Встречаюсь с ним взглядом, готовясь выложить новость о том, что его младший брат ждет суда в Ботайме, но замечаю его бледность. И еще эту необычную панику в широко распахнутых зеленых глазах.

Внутри все обрывается.

— Что случилось?

Пушистая лапка мискунна ложится ему на плечо, осторожно сжимая ткань.

Я хмурюсь.

— Лумо?

Она выглядывает из-за плеча, огромные бледно-розовые глаза на маленьком личике.

— Я тут. — Она карабкается выше, пока не усаживается на плече у Пирока, кутаясь в цветастую накидку, и протягивает ко мне руки.

Хмурясь, подхватываю ее на руки и тут же прижимаю к груди.

Она сворачивается клубком, поджимая длинные конечности и утыкаясь носом в мою рубашку.

Глажу светлую шерстку на ее лице, переводя взгляд на Пирока.

— Она что-то видела?

— Ага. — Он чешет затылок. — Тут, э-э… Грядет падение лун.

Весь воздух покидает мои легкие.

— Плохое, — шепчет Лумо, спрятав лицо в складках моей рубашки. Голос ее едва слышен за моим бешеным пульсом. — Лумо боится.

Сердце сжимается, руки крепче обхватывают ее, стремясь защитить.

Далеко не в первый раз я жалею, что ее видения начались так рано, когда она еще не оправилась от смерти своей матери. Видеть подобное тяжело для любого, не говоря уже о таком крошечном щенке.

— Знаешь, куда они упадут, Лумо?

— Не одна луна. — Она прижимается теснее, словно ищет утешения. — Много лун.

Создатели…

Бросаю взгляд на Пирока, который все еще чешет затылок; вид у него такой зеленый, будто он вот-вот согнется и его вывернет наизнанку. Между нами происходит безмолвный диалог.

— Сколько, Лумо? — Я обхватываю ладонью ее щеку и потираю за ушком, надеясь приободрить. — Ты видела, сколько их упадет?

Она выглядывает.

Глаза наливаются слезами, она обвивает голову пушистым хвостом, прижимая мою ладонь к щеке.

— Слишком много.

Свернувшись калачиком на соломенном тюфяке, смотрю через грязный пол своей тесной, давящей камеры на прутья, едва различимые в тусклом свете фонаря. Наблюдаю, как лужица плесени подвергается атаке — медленные капли... капли... капли, срывающиеся со сталактита, снова и снова прокручиваю в голове встречу с Королем Сборщиков.

Что я натворила?

Надо было послать его к чертям, а не мчаться прятать призыв к оружию среди завитков собственной подписи. Если жаворонок попадет туда, куда я думаю, я подставила того, кого люблю. И ради чего?

Ради себя?

Я погрязаю в собственной ошибке, задавленная немыслимым весом горы, осознавая, кто я такая.

Приманка.

Жирная добыча, нашедшая убежище в ловушке. Другого ответа быть не может.

Может, жаворонок не долетит до Каана? Может, он попадет к Па, и моего дядю не втянут в это?

Эта мысль приносит мало облегчения. Определенно недостаточно, чтобы поднять меня с пола и возродить желание выбраться из этого ужасного места.

Сражаться.

Но тишина еще никогда не была такой оглушительной.

Стены — такими близкими.

Кандалы — такими тугими.

Может, мискунн Па уже выяснил, где я. Может, армия идет за мной, готовая вырвать меня из заточения и утащить обратно в Иссорию.

В клетку побольше и покрасивее, где я смогу задохнуться.

Я стону и кошусь на ржавую миску с похлебкой у решетки — последняя трапеза, которую мне подали. Субпродукты и черствый хлеб, украшенные жирными личинками.

Может, я заболею и умру раньше, чем кто-нибудь доберется сюда?

Я зажмуриваюсь, прокручивая этот сценарий. Представляю себя мертвой в этой камере, диадему, трескающуюся и соскакивающую, словно клещ, жаждущий нового хозяина, достаточно сильного, чтобы удержать Эфирный камень.

Только вот такого нет.

Без хозяина, питающего алчные руны, Калис освободится. Станет целым, да, но, увидев меня мертвой в этой камере, он придет в ярость. В глубине души я знаю: он разорвет каждого, кто…

Слабый звук порхающих крыльев, прежде чем что-то опускается мне на ладонь.

Я открываю глаза.

«Ней»

Я хмурюсь так сильно, что кожа вокруг диадемы натягивается, и изучаю три написанные буквы на брюшке маленького жаворонка — безупречно соединенные. Почерк гладкий и изящный.

Идеальный.

Как и должно быть, учитывая, что мне били тростью по костяшкам каждый раз, когда перо хоть немного отклонялось от линии. Королевский титул ничего не значит, если твой Па считает, что с тобой можно обращаться как с монетой, которую никогда не начищают до блеска.

Глядя на эти буквы, трудно игнорировать тяжелый ком в груди. Что-то, похожее на осознание того, что она снова умирает. Что она истекла кровью, рожая меня. Что я никогда не узнаю, чем она пахла. Каким был ее голос.

Как он понижался и повышался, когда она говорила, что любит меня.

Может, я впала в болезненное безумие и просто воображаю присутствие жаворонка?

Я цепляюсь за эту мысль, как кровожадный паразит, пожирая ее, зажмуриваюсь так сильно, что глаза болят. Решив, что жаворонок, которому я шептала для Маэрин много фаз назад, сейчас не лежит кверху брюхом у меня в руке.

Открываю глаза —

«Ней»

Черт.

Может, я сплю? Может, я и подпись выдумала?

Снова закрываю глаза, бормоча обращение к Калису. Пустая песня, от которой губы леденеют, пока я не проваливаюсь в полусон, уносясь куда-то в холодные выси среди звезд. Где мы можем слышать друг друга. Безопасно петь друг другу.

Любить друг друга.

Где Калис цел и не перемолот в труху внутри камня, вживленного мне в лоб.

Сури здесь, а не заперта в королевских норах Мунплюм, спрятанных под Иссорией. Это всегда мешало нам исследовать небеса как одно целое и создать прочную связь.

Впервые я чувствую ее присутствие у себя в груди. Чувствую ее яркую радость от того, как ее крылья режут атмосферу, ее жемчужная шкура холодная, как воздух, целующий мои щеки. Никаких назойливых эскортов, запирающих ее, как они делают, когда мы летаем вместе.

Мы бродим по бесконечному горизонту под сверкающим ковром звезд, какими нам всегда суждено было быть.

Свободными.

Маэрин тоже здесь... кажется.

Может, мне просто хочется, чтобы так было. Чтобы она могла заключить меня в объятия и сказать, что все будет хорошо…

Что-то трется о мою шею, возвращая в ужасную, сырую, зловонную реальность. К кислой вони, которая никогда не теряет своей гнилостной остроты.

Сердце сжимается, когда я вспоминаю о жаворонке.

Открываю глаза, видя, что моя ладонь пуста.

Сон.

Все тело расслабляется вместе с судорожным вздохом облегчения.

Хотя это мило, что некоторые любят собирать призрачных жаворонков и отщипывать их обратные сгибы — молчаливый способ сообщить отправителю, что сообщение не доставлено — я не хочу в это верить.

Что мое сообщение не получили.

Вместо этого я хочу верить, что тот жаворонок добрался до Маэрин. Что она получила записку, но еще не смогла ответить.

Что она услышала меня.

Тело ноет от этой мысли, и я обхватываю себя руками, крепко сжимаясь, шепчу Калису:

— Hov ahka nuieljuak. Hov-at haquil.

Я люблю тебя. Я здесь.

Ответа нет.

Следующие слова срываются:

— Nuieljuakui taf maruli…

Ты не одинок...

Но я одна.

Будь у меня что-то острое, я бы отрезала себе ногу и выскользнула из железных кандалов, только бы снова услышать его голос. Я не думала об этом до этого самого момента.

Похоже, я нарушаю собственное обещание. Превращаюсь в бездумную развалину.