Я стону, бросаю руки на пол и бью кандалами по земле — снова и снова. Звенящий барабан, эхо которого разносится по тесному пространству.

БАМ.

БАМ.

БАМ.

Как был бы разочарован Па моей внезапной несдержанностью. О, как бы он нахмурился. Один из тех взглядов, от которых я раньше пачкала штаны, пока не стала достаточно мудрой, чтобы держать рот на замке и вести себя прилично.

В основном.

БАМ.

БАМ.

БАМ.

Желудок урчит.

Снова смотрю на несъеденную еду, пытаясь выскрести из себя волю доползти туда и съесть эту гадость.

Я не дура. Если я собираюсь найти способ выбраться из этого места, мне нужны силы, неважно откуда они придут. Но после моей нацарапанной подписи и скрытого сообщения внутри, трудно смотреть на ту ржавую миску и шевелящуюся еду и не хотеть выблевать все содержимое желудка прямо на камни.

Вместо этого я смотрю за прутья, в темный туннель, гадая, сколько Деев прошло с тех пор, как я слишком охотно вошла в эту ловушку.

Слишком много.

БАМ.

БАМ.

БАМ.

Я перекатываюсь на бок и сворачиваюсь в узел, как окостеневающий дракон, руки заведены за спину, словно сложенные крылья. Представляю, что это не мои объятия, а чужие — достаточно крепкие, чтобы выбить из меня дух.

— Nuieljuakui taf maruli…

Что-то снова порхает у моей шеи.

Я вздыхаю.

Наверное, еще какая-то тварь пробралась сюда, ища что-то теплое, к чему можно прижаться. Если мне придется убить еще одну моль, чтобы она не отложила яйца в мои волосы, я закричу.

Я тянусь вверх и хватаю порхающую штуку, оттягивая ее в сторону —

«Ней»

Сердце подскакивает. Боль, которую я пытаюсь игнорировать.

… Не сон.

Жаворонок шевелит хвостом, я стряхиваю его с руки, быстро садясь.

Обычно они так не делают.

Я смотрю на лежащую на боку на камне тварь... испачканная, в крови, немного помятая. Последний раз я видела ее, когда нашептала на крылья имя со всей той глупой надеждой, на которую способен человек, цепляющийся за веру в то, что магия существует.

Та самая магия, которая дарует чудеса.

Что я могла просто пожелать Маэрин обратно в этот мир, в свои объятия, если бы только достаточно сильно постаралась. А теперь вот она, обратный сгиб потрачен, выглядит такой же побитой и безнадежной, как и я сама. Как зеркало, в которое не хочется смотреть, разочарованное отражением, которое смотрит в ответ.

Я вздыхаю, откладываю жаворонка в сторону и накрываю небольшой горкой соломы.

Вот так.

Морозный бриз просачивается в камеру, посылая озноб по моей коже. Словно Элара дразнит меня дыханием внешнего мира.

Подавив желание выругаться на нее, я собираю вокруг ног рваный грязный халат, хватаюсь за диадему и тяну. Знакомая тошнота ворочается в животе, голова раскалывается от кричащей боли, будто я пытаюсь вырвать толстые корни из собственного черепа.

Проглотив слюну, собравшуюся под языком, я пытаюсь поддеть ногтями края диадемы, уверенная, что там должна быть печать, которую я могу сломать... несмотря на то, что не нашла ее за бесчисленные попытки в прошлом. И с помощью инструментов куда более острых, чем мои обломанные ногти.

Теплая кровь течет по носу, капая на складки платья, пока я ковыряю, царапаю и поддеваю, а взгляд мой мечется от одной нацарапанной буквы на темно-серой стене к другой. Буквам, которые, кажется, вывел малыш, только учащийся писать.

В этом месте.

Я отвожу взгляд от этой мысли, глядя на потолок, покрытый выгравированными углем лунами. Лунами, которые напоминают мне...

Я зажмуриваюсь и обнимаю свой урчащий живот.

Раздается звук порхающих крыльев, и я хмурюсь, глядя на маленького жаворонка, взмывающего ввысь и стряхивающего стебли соломы, от которых он каким-то образом освободился.

Упорный, ничего не скажешь.

Он отскакивает от закопченных лун, пока не оказывается прямо над моей головой, наклоняется вперед и пикирует, ударяя меня прямо между глаз, прежде чем кубарем покатиться мне на колени.

— Ой, — бормочу я, потирая голову и глядя на жаворонка — неподвижного, с помятым клювом. Это беспокоит меня слишком сильно.

Взяв его маленькую мордочку пальцами, я придаю ей прежнюю форму и замечаю небольшой разрыв на крыле. Словно он прорывался сюда с боем.

Лучше бы он этого не делал. Лучше бы оставался там, бесцельно порхая. Свободным, а не здесь, в этой безнадежной, одинокой дыре вместе со мной.

Я кладу его на колено и прислоняюсь головой к стене, наблюдая. Вздыхаю, когда он переворачивается на спину и снова обнажает брюшко.

«Ней»

Мой взгляд падает на его хвост, обратный сгиб прижат так сильно, что на нем остался слабый след кровавого отпечатка пальца. Я поворачиваю жаворонка другой стороной, и дыхание перехватывает, когда замечаю черную закорючку, исчезающую под складками. Словно кто-то ответил, прежде чем вернуть его.

Я смотрю, сглатывая.

Что мог сказать незнакомец такого, чего нельзя было передать самим фактом возврата? Что-то вроде: «Эй, прости. Этот жаворонок летал без дела какое-то время. Полагаю, получатель скончался. Приношу извинения за вашу утрату».

Хочу ли я это читать?

Определенно нет.

Я кладу жаворонка на пол и закрываю глаза, пытаясь уснуть. Получаю клювом по лицу трижды, точно между глаз. После четвертого раза сворачиваюсь в клубок на боку, стиснув зубы, слушаю, как жаворонок порхает под потолком, и думаю: не стоит ли просто махнуть рукой и прихлопнуть его так, чтобы он навсегда перестал двигаться?

Почему он дразнит меня? Хотелось бы, чтобы он прекратил.

— ХВАТИТ!

Мягкий стук: он падает на пол у меня за спиной.

Оглянувшись через плечо, вижу, что он лежит на боку, неподвижно, клюв вдавлен в мордочку так сильно, что его, кажется, вовсе нет.

Рой вины жалит со всех сторон.

Он просто хочет, чтобы его прочитали, Кузари. Просто прочти чертову записку, и он успокоится.

— Создатели, проклятье.

Медленно распрямляюсь... переворачиваюсь... сажусь и убираю растрепанные волосы за уши. Поднимаю маленького жаворонка, сжимаю его помятый клюв, пока он не встанет на место, а затем разворачиваю его, сегмент за сегментом, пока он не ложится ровно у меня на ладони.

Ого.

Я сворачиваю жаворонка, пока не оказываюсь лицом к лицу с его клювастой мордой. — Это твоя идея подбадривающего разговора?

Он ерзает, переворачиваясь на спину, словно хочет, чтобы его прочитали снова.

Я улыбаюсь впервые за… долгое время, качая головой. — Откуда в тебе столько характера, а?

Еще одно подергивание.

— Ладно, — бормочу я, разворачивая жаворонка и читая послание —

Знакомые черты бьют по лицу, словно пощечина.

Мой взгляд скользит мимо пергамента, вверх по грубой стене камеры — словно я смотрю с неба на темные песчаные дюны. В гладких впадинах между прожилками камня я выискиваю небрежные буквы, глубоко выцарапанные в стене, метаюсь взглядом между жаворонком и стеной, находя неоспоримое сходство в «y»… «а»… «т»…

Кровь стынет в жилах.

Неужели этот ответ написал ребенок? Тот самый, которого держали в этой камере?

Он выбрался?

Глаза жжет, а вместе с тем разгорается пламя надежды за ребрами, когда я читаю послание снова.

Нет, не нужна

На этот раз оно отзывается в груди иначе. Меньше похоже на занозу, больше — на глоток свежего, чистого воздуха.

Они правы. Мне никто не нужен.

Я прожила в клетке всю жизнь. Всякий раз, когда достигала дна, я находила способ вырваться и вдохнуть. Отчаяние кует ключи из самых неприметных вещей.

Да, я облажалась, подписав тот клочок пергамента, который, вероятно, уже летит к Каану, но ничего страшного не случится, если я выберусь и возьму ответственность за свои ошибки.

И если верить этому… это возможно.

Я сворачиваю жаворонка, обхватываю его обеими ладонями и подношу к самому лицу. — Прости, что накричала на тебя, — шепчу я, а затем прячу его в складках у шеи. Раскачиваюсь, косясь на извивающуюся еду, пока прилив решимости разжигает в груди пожар. — Я найду способ выбраться отсюда. Обещаю.