Чувствую.

Эхо моих шагов разносится по залу, пока я иду вперед, оставляя позади дорожку кровавых следов, а глаза прикованы к тому, что покоится у основания пологого склона.

Импровизированное гнездо молтэнмау, сделанное из ветвей, скрепленных высохшими лианами. По размеру и форме оно напоминало луну Саберсайт, которой я воздавала должное перед своим Испытанием Тука, у него был широкий вход, казавшийся почти слишком узким для того, чтобы я могла пролезть.

Я хмурюсь, крадусь вперед. Наклоняюсь, чтобы заглянуть внутрь.

И замираю.

Внутри гнезда лежит пухлое яйцо нежно голубого цвета, уложенное на сухую листву и хрустящие оранжевые листья. И хотя видеть такое вблизи потрясает, дыхание перехватывает от другого — от малыша, притаившегося за ним.

Он укутан в белую рунскую мантию, которая кажется слишком большой для его хрупкого тела, юный фейри сжался в комок, пристроив подбородок на острые колени. Беспорядочная копна серебряных волос прикрывала верхнюю половину его красивого лица, и когда он поднял голову, заглядывая мне в глаза сквозь тяжелые пряди, меня поразили поразительные, такие же серебряные глаза.

Мгновенный взгляд, но он показался мне длительностью вдеи. Словно он проник в самую ткань моей души, изучил каждое волокно, прежде чем сплести их заново за то время, пока мое сердце сжалось от одного поспешного удара.

Он снова опустил взгляд на яйцо.

— Привет, Рейв.

Вся ярость уходит из моих мускулов, и я падаю — колени ударяются о камень, руки погружаются в жесткие ветки и лозу.

Ледяная ярость закипает на самом дне горла, и следующие слова вырываются хрипом.

— Привет, Ахви.

Серебряные волосы... серебряные глаза...

Он жеребенок.

Моя цель — фейри, которого мне приказали прирезать ради «спасения» чертового Расцвета, — ребенок.

— Я...

— Пришла убить меня, — тихо шепчет он сквозь слишком бледные губы. Голос мягкий. Далекий. Словно разум его где-то далеко. — Я знаю.

Снова уперевшись подбородком в колени, он сильнее сжимает ноги руками, не сводя глаз с яйца.

— Я правда рад, что ты этого не сделаешь.

Мне требуется слишком много времени, чтобы осознать...

— Ты Мыслеплет...

— Говорят, я кто угодно. — Он пожимает плечами. — Никто из них не понимает. Не так, как твояИная.

Его слова звучат эхом, преследуя меня.

Встряхивая меня изнутри до самого основания.

Я открываю рот. Закрываю его. Жалко, что я не закрыла дверь за собой, когда входила, или что на мне столько чертовой крови.

Что я вообще сюда пришла...

— Но я рад, что ты пришла. — Он снова бросает на меня быстрый взгляд, обнимая себя крепче. — Мне здесь не нравится, и в Цитадели не нравится.

Мои подозрения встают на свои места, словно шипы, нашедшие зацепку в коже.

Он определенно тот самый протеже, которого пытаются выследить Каан, Роан и Пирок. Тот парень, который умеет читать Книгу Забвения, который начертал руны на арках над Цитаделью.

Ахви кивает.

— Я пытался сбежать однажды, но бежать быстро не умел.

Что-то вспыхивает под моими ребрами. Мучительное желание сделать все возможное, чтобы защитить этого ребенка. Вытащить его отсюда.

Куда-нибудь в безопасность.

— Я рад, что ты отпустила Курта. Он не такой, как остальные. Он всегда был добр ко мне. — Ахви протягивает руку, касаясь покрытой пухом поверхности яйца. — Он помог мне достать это.

Эти слова — словно медленно вонзающиеся клинки.

Значит, он был способен слышать...все. Всю ту смерть, что только что прогремела в разгромленной комнате позади меня.

Знала бы я...

— Все в порядке. Я не могу это отключить, — бормочет он, приподнимая плечи в очередном пожатии плеч. — Я привык слушать то, чего слышать не хочу.

Почему-то меня не покидает ощущение, что все совсем не так.

Яйцо содрогается, чуть не заваливаясь набок.

Ахви улыбается. Легчайший изгиб губ, но он озаряет все его лицо. Делает его еще моложе.

Светлее.

Он сует руку в карман плаща, достает серебряную сорную траву, встречается со мной взглядом сквозь просветы в волосах и шепчет одно слово, от которого кровь стынет в жилах.

— Беги.

— В смысле беги?

Ахви пожимает плечами.

— Я знаю, что ты не любишь огонь, так что... — Он откидывает крышку своего Вельда. Ярко-оранжевый шар пламени Молтенмау вырывается из спирали, и у меня сердце уходит в пятки.

Я тоже не люблю смотреть, как люди заживо сгорают в огне.

Яйцо снова покачивается, кренясь в другую сторону.

— Дерьмо, — бормочу я, резко поворачиваясь боком. Я делаю рывок вперед и пытаюсь протащить верхнюю часть тела через проем, надеясь вытащить паренька.

Ахви во рту гоняет языком что-то из стороны в сторону, а затем с силой прикусывает. Моя кровь леденеет, когда серебряный блеск расходится волной из его рта, а затем окутывает его, словно сеть. Словно...

Щит.

Он заглядывает мне в глаза из-под растрепанных волос, и по его лицу расплывается робкая улыбка.

— Это потому что он и есть щит.

Я замираю, в глазах от жжения щиплет до боли.

Эсси была бы так впечатлена тобой, малыш.

Он начинает опускать уэлд.

— Погоди...

— Не могу. Он умрет.

Я стону.

Он бросает уэлд прямо посреди легковоспламеняющегося гнезда, и сухие листья вспыхивают куда быстрее, чем мне бы того хотелось.

Бормоча цепочку ругательств, вряд ли предназначенных для ушей ребенка, я пытаюсь вырваться из проема. Как только гнездо наконец выплевывает меня наружу, я разворачиваюсь на каблуках и мчусь к двери, перепрыгивая через плиты с рунами...

Гнездо взрывается в яростной вспышке пламени.

Я круто разворачиваюсь, тяжело дыша, пока драконий огонь пожирает сферу из ветвей и лиан, наполняя комнату взрывом густого, клубящегося дыма. Плотная пелена вскоре скрывает безумное оранжевое пламя, хотя оно все еще бушует, словно пытаясь вырваться из камеры наружу — ударяясь о невидимый барьер, каким-то образом удерживающий бушующий хаос взаперти. Ни единого клубка дыма не просачивается за порог.

Мое сердце замирает в горле, пока я наблюдаю за происходящим из-за баррикады. Тело напряжено.

Разум безумствует.

Внезапно — почти яростно — дым испаряется. Словно какое-то великое создание только что втянуло его обратно вместе с пламенем и всем остальным.

Взору открываются стены комнаты, освещенные тысячами серебряных рун. А затем пологий пол, на котором покоятся тлеющие останки разрушенного гнезда и Ахви... сидящий в самом центре по-турецки, все еще укутанный в свой мерцающий щит.

Сдавленный стон срывается с моих губ, взгляд падает на яйцо у него в руках — уже не такое пудрово-синее, каким оно было прежде.

Оно обуглилось до черноты, и по боку ползет тонкая трещина, которая становится все шире.

Я делаю шаг вперед на залитые рунами плиты, вдыхая влажный воздух, испорченный запахом гари. Еще два шага ближе, когда комнату заполняет звук треска. Словно ломаются кости.

Крупный осколок скорлупы отваливается, но не падает окончательно, все еще держась на липкой пленке под ней.

Ахви улыбается, бормоча тихие слова, пока он осторожно освобождает кусочек скорлупы — мягче, чем я когда-либо видела кого-либо движущимся. Это слишком сильно напоминает мне воспоминание моей Иной.

То, как другой мальчик помогает серебряному Мунплюму с кривыми крыльями выбраться из липкой скорлупы.

Я отворачиваюсь. Смотрю в другую сторону.

Притворяюсь, что даю Ахви пространство и уединение для связи с вылупившимся питомцем, а не давлюсь прошлым, на которое еще не готова смотреть в глаза. Отталкиваю его прочь.

Прочь.

Комнату снова заполняют звуки треска, пока я царапаю кончики пальцев, оглядывая бойню, которую я оставила в прихожей...

Время поджимает.

По пути сюда я миновала немало спальных помещений, и хотя в той комнате полно тел, все указывает на то, что в этом месте обитает куда больше солдат.