Легкий материал облегает её изгибы, грудь под ним явно лишена стягивающих элементов или поддержки.

Я бы упал на колени, если бы уже не сидел.

Она берет меня за запястье, забирает ткань и кладет мою руку себе на талию. Нежное приглашение, перед которым я не могу устоять, даже в своем ослабленном состоянии. Даже если бы я находился на пороге смерти.

— И почему ты так говоришь? — хриплю я, встречая её взгляд — зрачки-щелки яркого синего цвета, оттененные тяжелыми ресницами.

— Потому что твое прикосновение… распутывает меня. Заставляет с трудом думать. О чем я прекрасно осведомлена. — Она передвигает мою руку вверх, пока та не обхватывает её правую грудь, её соски затвердевают, образуя такие острые пики, что кажется, они пытаются прорезать ткань. — И всё же…

И всё же…

Я опускаю взгляд туда, где моя рука обхватывает её, а затем снова вверх.

Вижу вызов в её глазах.

— Мне показалось, ты сказала, что все твои белые флаги закончились?

Её верхняя губа подергивается, обнажая зубы. — К черту белые флаги.

— Тогда прикажи мне остановиться, — рычу я себе под нос, поднимая руку, пока большой палец не касается затвердевшего соска — едва уловимый стон слетает с её губ, раскаляя мою кровь. Словно она только что влила лаву в мои вены.

Её спина выгибается, тело — немой призыв действовать. Слишком тихо.

Недостаточно.

Я откидываю волосы с её лица, проводя губами по левой скуле. — Прикажи мне остановиться, Лунный свет. — Я подталкиваю её голову в сторону, рисуя следующее признание вдоль линии челюсти. — Ты можешь вернуть свою тишину, а я вернусь к любви на расстоянии, посвящая каждый удар сердца желанию, чтобы ты позволила мне проникнуть тебе под кожу…

Она хватает меня за лицо, вплетая пальцы в мою бороду.

И целует с силой лавины.

Звук, который он издает, — чистый животный рык.

Его руки обвивают меня, прижимая к себе с такой силой, что я чувствую каждое движение его грудной клетки. Слышу размеренный стук его сердца, а от его низкого рокота мой живот сжимается и покалывает.

Тяжесть внутри начинает отступать, сменяясь жаром, вспыхивающим под ребрами, и каждое нежное движение наших губ выдергивает меня из оков страха. Из той паники, что охватила меня при мысли, будто он умрет в этот дей. Что я подведу этого прекрасного самца, который отдает так много, получая взамен едва ли что.

Но он здесь. В безопасности.

Жив.

Он кладет руки мне на лицо, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза, — голодная преданность в его взгляде разрушает меня изнутри. Потому что этот взгляд… это яростное напоминание о том, что его слова чего-то стоят.

Что он ценит мою жизнь превыше собственной, и ничто из сказанного или сделанного мною не убедит его в обратном. Даже моя угроза разнести мир в его отсутствие.

— Создатели, ты меня бесишь.

— Потому что ты любишь меня, — шепчет он, и едва заметная улыбка трогает его губы, когда я не соглашаюсь.

Но и не спорю.

Он снова прижимает меня к себе, стонет мне в губы, пока я перебираю пальцами его бороду и целую его так, будто он — мой воздух. С болезненной ясностью осознаю, что с нашего последнего поцелуя я будто задыхалась. Изнуряла себя голодом, лишая его крепкого аромата, ощущения его грубых рук, движущихся по моей коже, разминающих мою мягкость. Словно он проверяет, реальна ли я до сих пор.

Он сжимает заднюю поверхность моих бедер с той уверенной хваткой, от которой сбивается мой пульс, разводит ноги и приподнимает меня. Наши тела остаются сплавленными, когда он шагает к ложу и садится, мои колени устраиваются по бокам от его бедер.

И я чувствую его… там. Каменная твердость против моей уязвимой сердцевины воспламеняет жар, распространяющийся по связкам, словно теплые корни дерева.

Прорастающий глубже.

Я вращаю бедрами, растирая наши тела глубокими движениями, которые ничуть не утоляют чувство, а лишь подстегивают его, превращая в расплавленное пламя. Ситуация накаляется, когда он берет меня за грудь и проводит большим пальцем по затвердевшему соску, посылая рой наслаждения по моим нервам.

Я стону, откидывая голову назад, выпячивая грудь.

Молчаливая мольба о большем.

Он опускает голову, осыпая поцелуями мою ключицу, ложбинку груди, и его горячее дыхание проходит сквозь тонкую ткань, прикрывающую меня.

Мучительная дразнящая игра.

— К черту эту рубашку, — стону я, срывая её с себя. Пуговицы отлетают, я освобождаюсь, снова подаваясь вперед.

Он издает глубокий горловой звук и берет мой сосок в рот, выкручивая его до предела. Мысли мутнеют, превращаясь в блаженный водоворот при каждом сладостном движении его языка.

— Наблюдать, как ты гребешь в той чертовой лодке навстречу этим звенящим колокольчикам, почти сломило меня, — выпаливаю я, слова срываются без всякой цензуры — сырые и безудержные. — Я не хочу больше никогда так себя чувствовать.

— Знаю, — рокочет он в мою грудь, оставляя дорожку поцелуев вверх по шее, за ухом. — Знаю, Лунный свет.

Не обещание.

Не грубая отповедь.

Лишь мягкое понимание, впитывающее мой гнев, — то, что наполняет меня яростной потребностью.

Мои мышцы напрягаются. Я подаюсь навстречу, целуя его со всей той яростью и страхом, что взрываются под кожей, и то место между ног пульсирует разрушительной болью. Словно пламя, готовое сжечь мир дотла, если его не погасить.

— И эта гребаная руна, — рычу я, просовывая руку между нами, чтобы сорвать застежки с брюк. Хватаю его за руку, увлекая вниз — приподнимаюсь ровно настолько, чтобы открыть ему путь сквозь белье.

Его ответный рык больше звериный, чем эльфийский.

— Эта гребаная руна, — эхом отзывается он, скользя пальцами по средоточию моих нервов. Разводя.

Раздвигая.

Когда он вновь касается меня, я настолько насквозь мокра от желания, что каждое медленное движение грозит опрокинуть меня в бездну, а связки внизу живота натянуты до предела.

— Раз уж мы заговорили об этом, — выдыхаю я, запуская руки в его волосы и выгибая бедра, чтобы ему было проще войти глубже. — Ты должен знать: пока тебя волокли из Цитадели, я сразилась с членом Совета Трех. И, к сожалению, мне не хватило времени, чтобы превратить его легкие в пыль.

Почти.

Он вздыхает.

Вместо того чтобы войти до конца, как я отчаянно жажду, он пульсирует пальцами у моего влажного, ноющего входа, дразня до исступления. — Они скоро развесят наши лица на всех плакатах о розыске…

— И это станет их погибелью.

Он рычит, второй рукой зарывается в мои волосы и слегка дергая так, чтобы мой взгляд устремился в потолок, давая ему свободу целовать мою шею.

Убийственная комбинация: удерживать меня в узле наслаждения, одновременно терзая мои пульсирующие нервы. Пока я не превращаюсь в извивающийся комок сдержанного напряжения, отчаянно желающий взорваться.

— Даже ты не можешь задушить их всех, — рычит он мне в кожу.

Черта с два. Попробуй помешай мне.

Охваченная бешеным желанием впиться зубами ему в горло и показать, насколько дикой я могу быть, я уже готова была выдрать клок волос из его руки, когда он входит в меня пальцами, стирая мою первобытную ярость одним плавным движением.

Я едва не сгибаюсь от облегчения, из горла вырывается глубокий стон, пока он двигается медленными, нежными толчками, наконец ослабляя хватку на моих волосах. Давая мне свободу целовать его.

Обожать его.

— К несчастью для… них и любого… другого, кто угрожает твоему существованию, — выдыхаю я ему в губы, двигаясь в такт его неспешному ритму и гоняясь за этой голодной пульсацией, — нет ничего, что… подстегивало бы меня больше, чем… когда меня недооценивают.

— Неужели?

Да.

— Они придут за… тобой… Я, черт возьми, … сотру их в порошок.

— О, Лунный свет. Я в этом не сомневаюсь.

Он звучит так же «радостно» от моего признания, как я — от поездки через Ботанические равнины в пасти Райгана.