БАХ!

Руна взрывается с такой силой, что звук бьет по ушам. В голове звенят колокола, а жидкая руда с вулканической мощью взмывает в небо… чтобы тут же рухнуть вниз. Сгустки руды барабанят по мостовой, как белые брызги драконьего дерьма. Кажется, вся стена содрогается, когда последние расплавленные остатки обрушиваются на землю, оставляя повсюду грязные лужи. Затем — тишина. Время растягивается.

Я смотрю на зияющую дыру в стене — почти такую же широкую, как ворота с другой стороны. Это не дыра размером с Каана. И уж точно не «легко заглушаемый» хлопок. Жидкая руда продолжает стекать с оплавленных краев в такт моему бешено колотящемуся сердцу, пока в голове пульсируют лишь два слова:

Нам конец.

Я уже собираюсь рвануть остальных вперед, когда Каан валится на землю, словно подстреленный в небе дракон.

Я успеваю подхватить голову Каана прежде, чем она ударяется о землю.

Время растягивается. Пирок трясет его, выкрикивая что-то бледнолицему Роану, который выглядит так, словно из него выкачали всю кровь. Когда я смотрю на пугающе обмякшее лицо Каана…

Ледяная ярость внутри меня вскипает с такой силой, что я вздрагиваю.

— Нам нужно уходить, — слышу я собственный голос, хотя едва чувствую, как шевелятся губы. Едва чувствую вообще что-либо, кроме льда, пронизывающего вены, прорезающего меня до самого основания, до чего-то гораздо более масштабного, чем я сама.

Чего-то жестокого и… кровожадного.

— ПОДНИМИТЕ ЕГО И БЕГИТЕ, — рычу я на остальных. — БЫСТРО!

Пирок отдает команды Роану, прежде чем они подхватывают Каана, обхватившего их за шеи своими тяжелыми руками. Голова его безвольно свешивается вперед, и от этого мне хочется разнести небеса в клочья.

Они ковыляют к пролому в стене, слишком медленно; Роан спотыкается, ноги Каана волочатся по земле…

Волосы на затылке встают дыбом.

Я оборачиваюсь и вижу отряд солдат в белых плащах, мчащихся через двор. Четверо передних расходятся в стороны, открывая руни; глаза у него молочно-белые, кожа бледная и пугающе гладкая, на лбу закреплена какая-то диадема.

Он откидывает капюшон, открывая гладкие белые волосы и три бусины, свисающие с уха.

Член Триумвирата.

Меня пробирает дрожь до самых костей. Словно что-то внутри меня выпустило наружу глухое рычание.

Его губы шевелятся. Воздух завихряется, собирая снег с земли. Тяжелый вихрь устремляется в мою сторону…

— Glei ooh ah lah nei voilash shunth! — шиплю я, и Клод делает выброс в их сторону, уничтожая вихрь.

Мой порыв ветра налетает на них. Швыряет назад, как простыни, сорванные с веревки, пойманные в яростный поток.

Но не Член Триумвирата — он твердо стоит против этой мощи. Его роба полощется на ветру, слюна брызжет изо рта, пока он поет с неистовой силой, пытаясь заставить Клод вырвать контроль из моих уст.

Признаю, я чувствую это натяжение — слова словно проглоченная веревка, которую дергают с силой. Никогда раньше такого не испытывала. Обычно я сама была тем, кто дергает, причем зачастую с избытком

Ничто так не помогает осознать, что у Клод определенно есть любимчики, как вид чьих-то легких, выпирающих изо рта. Словно она вручает мне кровавый букет. Мило, когда ты получаешь его в подарок. Но сейчас…

Тот факт, что я чувствую это сопротивление, говорит о том, что я встретила грозного противника. Это могло бы стать отличным тренировочным упражнением, если бы не было настолько, в буквальном смысле, некстати.

Я прикладываю больше усилий, прося Клод показать, насколько мы сильны. С вежливым «пожалуйста» в конце.

Тембр ее песни меняется, словно она улыбается. Она вечно благодарна за мою вежливость; это секретное оружие, спрятанное в заднем кармане.

Она давит снова.

Ноги врага скользят по камню, бледные глаза расширяются. Я нутром чувствую: он видит меня. Видит, что я не одна из них, что я — женщина.

Что на мне нет диадемы.

— Clode. Lui lah moá liriní shooth, — прошу я, словно проворачивая клинок, приставленный к собственной груди, вырывая оружие и превращая его в кулак, который влетает в зубы Члену Триумвирата и затыкает ему рот, делая пение невозможным. — Lui lah veirie te ah. Healah!

Его лицо наливается пурпуром, глаза готовы вылезти из орбит, а кончики моих пальцев зудят от неистового желания призвать еще больше силы. Надавить сильнее.

Прикончить его…

Тяжелый глухой звук драконьих крыльев вырывает меня из транса, воинственные приказы и крики долетают до ушей.

Порыв ветра — предвестник. Зловещее предупреждение Клод о том, что время на исходе.

Что мне нужно уходить.

Я рычу, умоляя ее продолжать затыкать рот Члену Триумвирата, затем разворачиваюсь и бегу, перепрыгивая через блестящие лужи руды, сквозь зияющую дыру в стене. Выскочив в узкий переулок, я замечаю впереди остальных, оглядывающихся, чтобы проверить, нет ли погони.

Разрозненные группы Молтенмау расцвечивают бледное небо красками и яростным пламенем; похоже, они больше не защищают стены Цитадели. Они что-то ищут.

Нас, вероятно.

Я срываюсь на бег и легко нагоняю Пирока, Роана и Каана, пока драконы разрывают облака, взбивая воздух в неистовые потоки, которые хлещут нас со всех сторон, вырывая последние пряди волос из прически.

Трижды нам приходится нырять в укрытия, чтобы не попасться, и наконец мы сворачиваем в менее приметный переулок — город на удивление опустел, если не считать облавы в небесах. Даже ни одного жаворонка из пергамента не пришлось отбивать во время нашего неуклюжего прохода через каменный лабиринт.

Мы уже видим трубы винокурни, когда ноги Роана подкашиваются, и он едва не роняет Каана. Я бросаюсь вперед, готовая забрать его часть ноши, но грохот бьющих крыльев заставляет меня замереть.

Оборачиваюсь.

Тот самый красный Молтенмау, которого мы видели раньше, парит над переулком так низко, что мог бы просунуть голову между стен и прочертить еще более глубокую борозду своим отточенным клювом. Вот только клюв его раскрыт, грудь раздута, оранжевое пламя клокочет в глубине пещеристого горла.

Сердце останавливается, паника накатывает лавиной — мой следующий вздох превращается в ледяной порыв, от которого стынут зубы.

Всадник, примостившийся между расправленных крыльев, ревет, приказывая зверю сжечь нас. Убить. Словно этот день еще недостаточно ободрал нас до костей.

— Ложись! — кричу я, разворачиваясь к дракону лицом.

Пирок выкрикивает что-то, чего я не слышу из-за своего напевного требования к Клод сделать воздух твердым. Стать смелой и сильной.

Снести меня к чертям своим невероятным великолепием.

И прежде всего — я приказываю ей сохранить Каану жизнь.

Она издает восторженный визг, извиваясь, будто формирует прутья клетки, которую я умоляю ее укрепить со всей мощью, и я натягиваю капюшон, напоминая ей о ее красоте. Ее ярости. Ее силе.

Пламя с ревом вырывается из пронзающих воздух клинков Молтенмау, обрушиваясь на нас…

На мгновение я словно пропадаю… заточенная под горой, сердце в горле, мышцы напряжены. Готовясь быть испепеленной пламенем мужчины, чьи пальцы до крови расчесаны от зуда.

Мои руки выбрасываются вперед инстинктивно. То, что я всегда хотела сделать, но никогда не могла — будучи прикованной к столу, пока огонь выковывал из меня монстра. То, что возвращает меня в реальность.

Драконье пламя достигает нас.

Я краем сознания отмечаю, как светятся руны на моих руках и предплечьях; лоскутное одеяло из сияющих шрамов. Висцеральная ода многочисленным ожогам, которые моя плоть поглотила за все эти фазы. Но только кокон из огня свидетельствует о моем позоре.

Она делает это.

Она сдерживает драконий огонь…

Я стойко держусь против испепеляющего потока, рикошетящего от прочного барьера Клод, распевая непробиваемые ноты вопреки леденящему душу шоку. Жар бьет в лицо, пот заливает глаза, привкус крови отравляет каждое слово, срывающееся с языка.