— Ты совсем, блядь, спятила. Кизари носит Эфирный камень, — слышу я собственный голос, почти не чувствуя, как шевелятся губы, пока мой взгляд впивается в её подпись.

В четыре коротких слова, спрятанных среди росчерков, от которых закипает моя кровь. «Убей этого садистского ублюдка»

— И всё же никто из нас толком не знает, что именно он делает, не так ли? По слухам, он защищает мир, а между тем мы стоим перед клинком надвигающегося падения луны, подобного которому мир ещё не видел. — Сериме пожимает плечами. — Пойдёшь с нами или останешься — это будет на твоей совести.

Я рычу, сминая записку в кулаке и крепче прижимая к себе Рейв.

Я не стану рисковать жизнью её дочери.

— Дай мне слово, что Ахви и Рейв не покалечат, и я пойду без сопротивления.

Серим закатывает глаза и со смехом произносит: — Мы и не собирались причинять вред ребёнку. Он нужен нам лишь для того, чтобы защитить Расцвет. Приказать Рейв заняться тем, что она умеет лучше всего, — убивать — было единственным сценарием, при котором мискунн предсказал именно такой исход. — Она сверкает улыбкой. — Если бы последние семь циклов я не прилагала столько усилий, чтобы мучить её, ты бы не пришёл вместе с ними в это самое место.

Её слова впиваются мне под кожу.

Я — добыча, которую Рейв наняли доставить…

По какой-то причине Ат охотятся за мной.

— Зачем?

Она снова цокает языком. — Увидишь. — Она протягивает флакон с клубящейся фиолетовой жидкостью и, всё ещё улыбаясь, высокомерно смотрит на меня сверху вниз.

Улыбка победительницы.

— Отнеси ему, — приказывает она одному из стражников.

Я закипаю от ярости, пока флакон несут ко мне и опускают в мою ладонь. Не отводя взгляда от самодовольного лица Сериме, я выдёргиваю пробку и одним полным отвращения глотком выпиваю дымное содержимое.

Холод просачивается внутрь, притупляя все мои грани, пока всё не становится гладким, обнажённым и… онемевшим. Моё ощущение пламени Райгана тускнеет, и я остаюсь слепо шарить во внутренней тьме, лишённый чувств и охваченный отчаянной паникой.

Я всё ещё ощущаю, что оно там — где-то, — но не знаю где. Не могу дотянуться до него.

Не могу им управлять.

Рыча, я с такой силой швыряю флакон, что он разбивается о камень.

— Скрутите его, — мурлычет Серим, и её серые глаза поблёскивают. — Уверена, теперь он будет весьма сговорчив.

Я рычу, когда шестеро выступают вперёд, хватают меня за руки и заламывают их за спину, защёлкивая на запястьях покрытые рунами кандалы. Меня вздёргивают на ноги, отрывая от сбившихся вместе Рейв и Ахви, похожих на внезапно оставшихся без укрытия детёнышей. Слишком слабых.

Слишком беззащитных.

Спокойное лицо спящей Рейв — гладкое, без следа напряжения — становится последним, что я вижу, прежде чем мне на голову натягивают мешок. Что-то твёрдое врезается в висок, а затем…

Ничего.

Напрягшимися пальцами вцепившись в выемку, я прячу голову под вытянутой рукой и ищу на утёсе из красного камня место, куда можно втиснуть мягкий скальный башмак; подошвы с шипами убраны в набитый рюкзак, висящий ниже. Для последнего подъёма они слишком шумные, несмотря на плохой слух зверей, обитающих в этом грёбаном месте.

Этом.

Грёбаном.

Месте.

Густой, приторный воздух с трудом проталкивается в горло, несмотря на мой очищающий покров и целую фазу дыхательных упражнений, которые я проделал при подготовке. Свирепый жар от ухмыляющегося солнца пронизывает тяжёлый смог, давящий со всех сторон, и кажется, будто я нахожусь в печи. Мягкая глина, из которой выжигают последние капли влаги.

Это недалеко от истины.

Последнюю каплю из бурдюка я вытряхнул слишком давно. С тех пор мне не попалось даже грязной лужи, и во время подъёма меня то и дело преследует уверенность, что всё вокруг чернеет, хотя глаза широко открыты.

Если я скоро не найду воду, всё окажется напрасно. Но я уверен, что слышал, как Великая Серебряная Саберсайта с грохотом выбралась из норы, пока я готовил незаметное укрытие у подножия утёса.

Возможно, это мой единственный шанс.

Мысленно ругаясь, я не могу найти ничего, что выглядело бы надёжнее тонкого каменного выступа, если только не попросить помощи у Булдера. А это привлечёт слишком много внимания. Мой плащ — точь-в-точь цвета суровой местности — может размыть очертания тела, а смог даёт дополнительную защиту от острейшего зрения Саберсайты, но их смертоносному обонянию нет равных. Если они почувствуют колебания от моего присутствия и начнут принюхиваться в мою сторону, мне конец.

Я стискиваю зубы, упираюсь носками в выступ, напрягаю руку и начинаю переносить вес…

Камень крошится.

Пульс взмывает, когда я срываюсь вниз. Я тут же вонзаю кирку в утёс, глубоко загоняя её в уже существующую трещину, которая замедляет падение, а затем полностью его останавливает. Визг металла о камень всё ещё прорезает смог, пока я вишу на сжатом кулаке, словно приманка на крючке.

С сердцем в горле я заставляю себя глубоко дышать, не обращая внимания на разрывающее напряжение в руке, и принуждаю себя успокоиться. Ждать, прислушиваясь к грохоту крыльев… рёву… любому признаку того, что меня заметили.

Ничего.

Лишь далёкий грохот, шипение и треск разъярённого гнездовья.

Я осматриваюсь, пока не замечаю надёжную на вид расселину, куда можно втиснуть ногу, и медленно снимаю нагрузку с руки. Становясь единым… с… камнем, я направляю ступню в зубчатую щель.

Это было слишком близко.

Сделав ещё несколько глубоких, успокаивающих вдохов, я вновь обретаю самообладание и продолжаю медленный подъём сквозь слепящий водоворот красного и серого. К тому времени, как я подтягиваюсь к разинутой пасти норы, дрожит каждая мышца.

Я крадусь в сторону и прижимаюсь к стене, изрезанной бороздами там, где Ара тёрлась о неё мордой и телом, расширяя отверстие. Она одна из немногих известных диких самок Саберсайт, которые сохраняют одно логово, вместо того чтобы менять его по мере роста.

Некоторые верят, что она чего-то ждёт. Надеюсь, это правда и я каким-то образом являюсь частью этого замысла.

Присев, я закрепляю кирку на поясе и свободным концом покрова промокаю пот со лба, пытаясь восстановить дыхание, пока осматриваю огромную пасть норы.

Внутренности сводит волной тревожной тошноты.

Я никогда не видел Ару собственными глазами, но эта нора почти не уступает размерами тем, которые предпочитает Райган.

Она больше, чем я ожидал…

Где-то вдали грохочет вулкан, вызывая сейсмический толчок в воздухе, который ударяет по моей коже.

Я сильнее натягиваю плащ вперёд и, прищурившись, всматриваюсь в тёмное горло пещеры. Хотя я слышал, как Ара улетела, всё равно прислушиваюсь к рокоту. К любому признаку того, что она свернулась в глубине, высиживая яйца…

Гора содрогается. Сверху срываются куски камня, с грохотом разбиваются о землю.

Блядь.

Я открываюсь Булдеру и тихо напеваю успокаивающую колыбельную:

— Kurth do arn, Bulder. Kurth do arth atin nahl goril arn.

Хотя нора перестаёт дрожать, я не могу гарантировать себе безопасность, стоит лишь ступить в этот туннель. Не мог с того самого мгновения, как оказался в Гондраге. Булдер слишком поглощён нескончаемой войной с Игносом — они обмениваются ударом за ударом, и ни один не побеждает и не проигрывает, — поэтому у него почти нет времени прислушаться.

Если нора обрушится, на этом всё. Я умру.

Но назад не поверну.

Убедившись, что гора не собирается подхватить взрывной кашель от соседней вершины, я сжимаю клинок из серебряной драконьей чешуи и шагаю во тьму, двигаясь лишь по ощущениям. Настолько глубоко погружаюсь в песню Булдера, что разум очерчивает изгибы туннеля и куски обвалившегося камня, через которые я переступаю, избегая ушибленного пальца или резкого звука, способного возвестить мою погибель. Повсюду валяются обломки, сдвинутые недавним уходом Ары. Борозда в этом месиве говорит о том, что, выбираясь наружу, она волочила хвост.