А я всё это время борюсь с желанием разжать кулаки, вонзить пальцы в землю и разорвать весь грёбаный мир на части.
Руны меркнут, словно умирающая звезда, теряя всё своё сияние. Я не жду разрешения — бросаюсь вперёд и прижимаю её к себе, застонав от того, что чувствую. Одни кости, и больше ничего, а каждый её вдох сопровождается предсмертным бульканьем.
Жестокий призрак. Идеальное оружие, созданное, чтобы рассечь мою грудь и вывернуть меня наизнанку.
Взмахом пера Ахви завершает кольцо рун вокруг книги, и они обретают то же сияние, которое угасло в остальных. Когда Ахви поднимает голову, я замечаю, что на его щеках, губах — вообще, блядь, нигде — не осталось ни капли цвета.
Его кровь. Он сказал, что не почувствует её потери.
Он солгал.
— Ахвииии…
— Ты должна по своей воле коснуться книги кровью, — говорит он Рейв, игнорируя мой яростный рык, всё ещё обжигающий горло. — Ты должна хотеть жить.
Кажется, весь мир замирает, когда она смотрит на меня, с поразительной точностью встречаясь со мной взглядом. Она делает долгий, клокочущий вдох, поднимает окровавленную руку и хрипит:
— Я… хочу.
Никогда прежде два коротких слова не заключали в себе столько силы. Никогда не казались настолько судьбоносными.
Она ударяет ладонью по книге.
Из рун пульсирующей яростью взрывается поток ледяного света, ослепляя меня. Он проникает сквозь кожу и кости, вплетается в костный мозг и заставляет лёгкие окаменеть.
А затем прекращается.
Продолжая крепко держать Рейв, я промаргиваюсь, пытаясь различить очертания окружающего мира.
Голова Рейв безвольно склонилась набок… глаза закрыты… рот приоткрыт…
Моё сердце обрушивается внутрь себя.
— Нет…
Ахви заваливается на бок.
Я успеваю выбросить руку и подхватить его голову, прежде чем та ударяется о камень, а затем судорожно ищу пульс у них обоих. У Ахви он есть.
У Рейв — нет.
— Лунный свет… — Я встряхиваю её, убираю волосы с лица. — Проснись.
Ничего.
Я встряхиваю её сильнее.
— Рейв?
Ни единого движения.
Паника раздирает всё внутри моей грудной клетки.
Я притягиваю её лицо к своему, целую те места, где прячутся её ямочки. Прижимаюсь ухом к груди.
Трясу её… сильно.
Она не двигается. Не дышит. Не открывает глаза, чтобы посмотреть на меня, не криво улыбается и не полосует меня словами. Она ничего не делает — лишь безвольно лежит в моих руках, совсем как Мах, когда я обвил её руками новорождённую дочь и притворился, будто она не покинула нас обоих.
— ПРОСНИСЬ!
Мир сужается до туннеля, время растягивается, а что-то внутри меня разрывается — так, блядь, медленно, что я чувствую, как лопается каждое волокно…
Как сдаётся.
Медленная смерть зарождается в самой сердцевине моего существа, пробирается наружу и распространяется, словно чума.
Я понимаю, что кричу, прижимая её к себе так сильно, будто могу снова сделать её целой…
В её груди раздаётся удар. Слабый… едва ощутимый… и всё же для меня он подобен удару кулака. Такой сильный и явственный, что я уверен: он был.
Уверен, что это по-настоящему.
Прошу, пусть это будет по-настоящему…
Я задерживаю дыхание, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и жду, надеясь услышать ещё один удар, умоляя Создателей сделать… это… реальностью.
Я сделаю всё что угодно.
Прошу…
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук…
Моё лицо сводит.
Я отстраняюсь лишь настолько, чтобы обхватить ладонью щёку Рейв и провести большим пальцем по её округлости; уже не такой впалой, как прежде. Она медленно возвращается к своей обычной, здоровой полноте, наливаясь цветом жизни.
— Ты здесь. — Я целую холодный кончик её носа. Гладкую кожу между бровями. — С тобой всё хорошо…
Что-то впивается мне в плечо.
Песня Булдера исчезает так стремительно, что я сразу понимаю: в меня попали иглой.
Подняв голову, я вижу, как множество людей сбрасывают с плеч покрытые рунами накидки, выходя из невидимости. Облачённые в чёрные плащи и бронзовые маски с клювами, они окружают нас со всех сторон; некоторые целятся из луков с натянутыми тетивами.
Засада…
Дерьмо.
Я воздвигаю стену между собой и Райганом. Бросаюсь поверх Ахви и Рейв, заслоняя их собой, в тот миг, когда одна за другой спускаются тетивы.
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь…
Иглы осыпают камень, впиваются в меня, пронзая незащищённые участки, а под рёбрами закипает вулкан обжигающей ярости.
Слишком долго не прекращается этот град.
Я поднимаю голову и прищуренно скольжу взглядом от одного человека к другому, одновременно укрепляя стену, удерживающую Райгана, ещё одним затвердевшим слоем чешуи. Что угодно, лишь бы не дать ему рвануть на юг, в холод. Всё это время я собираю пламя, которое он подарил мне, когда мы стали Дага-Моррк, и подпитываю его. Чувствую, как нарастающая мощь разрывает кожу, обжигая меня изнутри…
— На твоём месте я бы этого не делала.
Я резко оборачиваюсь. Успеваю посмотреть через плечо в тот миг, когда двое людей в масках расходятся в стороны, словно занавеси, открывая фейри с убранными назад светлыми волосами и длинным пурпурным пальто, плотно облегающим её изгибы.
С мочки её уха свисает белая бусина, раскачиваясь при каждом коротком шаге в мою сторону.
Она останавливается в трёх широких шагах, вне моей досягаемости, и уголки её губ изгибаются, пока она смотрит на меня из-под опущенных ресниц, густо покрытых чёрной краской.
— Во всяком случае, если тебе небезразлично благополучие твоей племянницы.
Упоминание Кизари ошеломляет меня, вырывая из лёгких весь воздух.
Следующие слова имеют вкус драконьего пламени. Обугленные и бурлящие, они обжигают язык, вырываясь наружу.
— Кто ты?
Её улыбка становится шире.
— Та, кого только что избавили от злобной суки, которую ты защищаешь. Уверяю тебя, держать такого зверя на поводке было утомительно.
Серим.
Я рычу, мышцы вздуваются, а кожа лопается от рвущейся наружу угрозы. Люди в масках выхватывают копья и резко направляют их вперёд. Более тридцати острых наконечников нацеливаются на нас.
— Осторожнее, король. — Серим склоняет голову набок, прищурив серые глаза. — Я не боюсь применить силу.
— Я тоже.
Ложь настолько горькая, что я едва ею не давлюсь.
Хотя мне до боли хочется вскочить и прорубиться сквозь её разукрашенный отряд — проламывать черепа, пока не размажу их мозги по всему туннелю, — я не позволю ни одному из окружающих нас ублюдков приблизиться к Рейв или Ахви.
Рейв не хотела сюда идти. Не хотела рисковать, разрушая привязку, из страха подвергнуть мальчика опасности. Если с кем-то из них что-нибудь случится, я не смогу с этим жить.
Им придётся отрезать меня по кускам.
— Моя племянница, — рычу я между кипящими вдохами, сотрясающими всё тело, а в сознании эхом звучат два совершенно иных слова:
Дочь Рейв.
Дочь Рейв.
Дочь Рейв.
Серим вскидывает подбородок.
— Что с ней?
— Что тебе известно?
Она приподнимает светлую бровь, затем достаёт из кармана жаворонка, держа его двумя пальцами, и бросает приказ влево:
— Отнеси это ему. И забери книгу.
Одно из копий опускается, приказ исполняют.
Я выхватываю жаворонка из мясистых пальцев, замечая лёгкую дрожь в руке мужчины, прежде чем он прячет Книгу Пустоты в складках плаща и возвращается в строй.
Не выходя из защитной стойки, я разворачиваю жаворонка, обвожу всё вокруг резким взглядом, затем быстро пробегаю глазами по тексту — и с каждым проглоченным словом сердце бьётся всё сильнее и быстрее:
Серим достаёт из кармана флакон и встряхивает его.
— Принцесса Кизари умрёт, если ты не выпьешь это зелье и если вы трое не пойдёте с нами, — говорит она, но её слова звучат отдалённо, и мне трудно уловить их за рёвом в ушах. За дикой паникой, вгрызающейся в мои рёбра. — Выбор за тобой.
