— Будет больно?

Голос сорвался. Хриплый.

— Да.

Больше, чем ты можешь себе представить.

Ее черты лица искажаются, голова клонится в сторону, пока глаза наполняются слезами, делая их похожими на ледяные омуты. — Не знаю, смогу ли я вынести еще хоть немного боли...

— Знаю, милая. — Я тянусь сквозь прутья, касаясь ее щеки. — Но когда дочитаешь до конца, мне нужно будет кое-что тебе сказать. — Я бросаю взгляд на всю ту нетронутую еду на полу и зажмуриваюсь. Открываю глаза, крепче сжимая руку. — Кое-что, ради чего стоит жить.

Между ее бровей залегает складка.

Она сглатывает, взгляд падает на дневник. Проходит долгий момент, прежде чем она наконец, осторожно, открывает обложку и начинает читать.

Я сижу рядом с ней, держа ее за руку, когда она доходит до мест, от которых ее трясет. Прижимаю к себе, когда она читает об отравлении, унесшем так много ее родных еще до того, как она успела с ними познакомиться, — моя винагрызет меня.

Я вытираю слезы с ее щек, когда она доходит до того, как Слатру преследовала Эллюин по равнинам; вытираю еще, когда она читает о расцветающей любви между Кааном и ее Мах.

Прижимаю ее крепче, когда она читает о беременности, рожденнойиз любви.

Из счастья.

И когда она доходит до конца, оседая у решетки, а слезы становятся слишком быстрыми и тяжелыми, чтобы я могла их вытереть, я приглаживаю ее волосы, прижимаю ее к себе и говорю, что она должна выжить.

Должна.

Потому что благодаря какой-то неведомой магии ее Мах жива. И хотя у ее Мах нет воспоминаний о прошлом, она свирепа, отважна и могущественна...прямо как ее дочь.

Я пробиваю ледяную корку своего озера, преследуемая тяжелым присутствием, которое шлепает по воде, загоняя меня к поверхности.

А может, она вовсе не загоняет, а просто следует за мной. Возможно, надеясь, что если подберется достаточно близко, мне придется остановиться, повернуться и заговорить.

Ни за что.

Даже если она вцепится мне в ногу и потреплет до полусмерти... хотя лучше бы не надо.

Создатели, и зачем я только подкинула ей эту мысль?

Мурашки пробегают по спине.

Я плыву сильнее, быстрее. Вырываю себя из озера и выбираюсь на берег, возвращаясь в свое внешнее я быстрее, чем когда-либо.

Мои глаза распахиваются.

Судорожно дыша, я проверяю, все ли еще нахожусь в спальном алькове, и испытываю облегчение, не обнаружив между зубами ошметков мяса или крови на руках. Надеюсь, это знак, что моя Иная не устроила кровавую бойню, пока я получала эмоциональных люлей на ее пункте обмена травмами.

— Создатели, — бормочу я, растирая лицо ладонями, отгоняя видения мрачных людей, смотрящих на разрушенный склон горы — за обсидиановые пики засыпанной деревни.

Заглушая эхо разрушительной песни, слетевшей с губ юной Эллюин, когда та стояла рядом с незнакомым, мощным мужчиной с черными, как у меня, волосами, который смотрел на нее с благоговением. Песни, использовавшейся для того, чтобы сдвинуть рухнувший ледник медленными, незаметными шагами, обнажая погребенную внизу деревню...

Множество людей, которые так и не выбрались живыми.

Больше всего на свете я заглушаю волну гордости, которую испытала моя Иная, стоя за спиной маленькой Эллюин и наблюдая, как та поет, пока у нее не подкашиваются ноги... в надежде отыскать хоть одного выжившего среди заснеженной бойни.

Я вздыхаю, запуская пальцы в волосы.

Нет ничего лучше, чем задохнуться от послевкусия мученичества в процессе подготовки к вырезанию сердца из чьей-то грудной клетки.

По крайней мере, сделка стоила того.

Мои руки падают на лежанку, задев кусок пергамента. Нахмурившись, я подхватываю его и пробегаю глазами почерк Каана, чувствуя, как сердце падает куда-то ниже пупка.

Создатели... Сколько же я проспала?

Похоже, глубокие погружения в собственное внутреннее озеро имеют свои минусы. Например, пропуск важных дерьмовых новостей, от которых обычно просыпаешься.

Стоная, я перехожу к действиям. Застегиваю белые кожаные штаны, затягиваю ремешок подходящей по цвету куртки под подбородком и замечаю висящий на крючке у кресла белый плащ, из-под которого пробивается едва заметный отблеск чего-то светящегося.

Я замираю. А затем двигаюсь быстрее, чем когда-либо в жизни.

Резко откинув плащ, я попадаю под волну бодрящего воздуха, от которого по коже бегут мурашки, и прищуриваюсь, разглядывая маленький серебряный лунный осколок — не больше четырех сжатых вместе кулаков. Мерцающий.

Красивый.

Холодная боль разливается между ребрами.

Он сделал это. Он добыл его.

В глазах начинает так сильно жечь, что я крепко-крепко зажмуриваюсь. Жду, пока вспышка боли утихнет, прежде чем снова открыть их, сгоняя желание коснуться зазубренных краев осколка. Погладить плавный изгиб, так похожий на гребень крыла. Взять его обеими руками, прижать к груди и свернуться вокруг него калачиком, словно луна.

Если я сделаю хоть что-то из этого... не уверена, что смогу потом с ним расстаться.

Вместо этого я медленно выдыхаю и набрасываю плащ обратно на осколок, аккуратно загибая края. Поворачиваюсь спиной, отгоняя мурашки, ползущие по спине — до боли похожие на те ощущения, когда я неслась обратно к поверхности моего внутреннего озера.

Только не сейчас.

Я еще не готова с этим столкнуться.

Стиснув зубы, я затягиваю обе кобуры на бедрах, набивая их клинками до отказа, заодно заполняя скрытые карманы на штанах и куртке. Обернув нижнюю часть лица темной тканью, я уже направляюсь к лестнице, как вдруг замечаю грязные сапоги на полу рядом с ней.

Совсем не там, где я их оставила.

Я опускаю маску, сузив глаза на розовое перышко — размером не больше подушечки большого пальца, — зажатое между шнурками. Из тех мягких пушинок, что находят на дне гнезда молтенмау, где высиживают кладку яиц.

Тяжелое чувство ужаса оседает на плечах, взгляд перебегает туда, где спрятан лунный осколок, к записке Каана, засунутой среди простыней... и обратно к одинокому перышку, украшающему мой благословленный Создателями сапог.

— Блядь.

— Они ушли некоторое время назад. Сомневаюсь, что ты их догонишь, даже если побежишь.

Я резко оборачиваюсь и вижу Роана на вершине винтовой деревянной лестницы, ведущей на верхний уровень, — он трет глаза спросонья. Все еще в грязной одежде, словно он закончил свое устройство для поиска протеже, передал его Каану, взбежал по ступенькам, рухнул на тюфяк и вырубился.

— Ох, — бормочу я, а в голове крутится записка Каана...

Когда я вернусь, нам нужно поговорить.

Семь коротких слов еще никогда не звучали так зловеще.

Отодвинув эту мысленную воронку на потом, я сую ногу в сапог и дергаю подбородок в сторону задернутых занавесок. — Где аврора?

— Угасла некоторое время назад. Может, сейчас середина сна? — Роан зевает так широко, что видны коренные зубы. — Они ушли сразу после заката авроры.

Капля везения. Надеюсь, в тех краях, куда я направлюсь, патрулей мало, а Серим проспит всю эту заварушку.

Я как раз завязываю второй узел на шнурках, как голос Роана прорезает сгустившуюся тишину. — Ты ведь... а-а... ты же не собираешься их искать?

— Я не по части спасения, — бормочу я, надеясь, что эти слова докатятся эхом до ледяного логова моей Иной. Сбросят с меня этот налет ожидания, будто я хоть в чем-то похожа на ту маленькую девочку, которую она когда-то баловала. — Я вернусь.

Я срываюсь вниз по лестнице, набрасываю черный грязный плащ, натягиваю капюшон и подхватываю с полки два флакона с эликсиром. Один сую в карман, а второй со злости разбиваю о стену, обнажая светящуюся вязь рун, удерживающих дверь скрытой.

Она распахивается с утробным звуком, впуская меня в окутанный туманом мир, где роятся ошарашенные пергаментные жаворонки, кружащиеся в бессмысленных попытках сориентироваться.