Я хмурюсь. Пытаюсь промычать своё замешательство, уткнувшись в её плоть.

— Заткнись и глотай!

Её голос ломается на этом приказе.

Не сводя с неё глаз, я подчиняюсь, позволяя мышцам сокращаться. Её кровь проходит по моему горлу, точно масляное пятно, вспыхивающее светом по мере погружения, становясь горячим—

Нет.

Пылающим.

Словно я только что заглотил ведро лавы.

Огонь разрастается с трепещущей яростью, пока не начинает биться о тесные границы моего чрева, намереваясь расплавить меня изнутри.

Я открываю рот, чтобы спросить, что происходит — что она со мной сделала, — но всё, что вырывается наружу, — это рёв.

Эсси сжимает мою руку. Прижимает её к своей щеке. Утыкается в мою ладонь, пока её глаза наполняются слезами, которые переливаются через край, промывая чистые дорожки сквозь пепел на её щеках. Это последнее, что я вижу перед тем, как огонь поглощает меня.

И я падаю, барахтаясь, в темноту.

Ещё один пронзительный крик врезается в мою камеру — одну из многих, расположенных по периметру арены.

Я с трудом приподнимаю подбородок с груди, глядя сквозь спутанные, пропитанные потом пряди волос. Струйка крови просачивается в глаз, искажая и без того размытый вид на покрытую волдырями яму для битв впереди.

Мой взгляд цепляется за раза — согбенного и скрюченного, похожего на обожжённого, покрытого коркой фейри без ушей, носа и волос, будто всё это отгорело. Его щелевидный рот распахнут, полный ещё более зазубренных зубов, чем у дракона, а бусинки глаз устремлены на спасающуюся бегством мишень: самку фейри с пылающими рубцами по всем ногам, в чьих широких глазах застыл горячий страх. Её длинные волосы кажутся бледной полосой, пока она мчится по арене, заставляя меня представить Кизари. Не мою племянницу, как меня заставляли верить, а мою собственную плоть и кровь.

Мою дочь.

Прекрасное доказательство того, что любовь, которую мы с её мах делили, была, сука, настоящей.

Это ещё не уложилось в голове, всё ещё дрейфуя на поверхности, словно подарок, который я слишком боюсь притянуть к себе из страха, что он рассыплется у меня в руках. Потому что именно это он и может сделать.

Именно это она всё ещё может сделать.

Убегающая фейри спотыкается, и от этого движения моё нутро едва не выворачивает наизнанку.

— Вставай! — выкрикиваю я, глухо сквозь кляп.

ВСТАВАЙ!

Раза делает бросок. Сбивает её с ног, быстро наклоняет голову и вырывает кусок мяса из её ноги.

Обездвиженная, она воет. З звук, который рвёт меня на части, выбивая всхлип из моего горла, пока она царапает дымящуюся землю. Её тащат назад по зазубренному ландшафту к вулканическому бурлению, которое поглощает их обоих под аккомпанемент моих глухих криков.

Не Кизари, — напоминаю я себе снова и снова.

Не Кизари—

Но она — чья-то чужая дочь. Возможно, чья-то чужая любовь или их смысл существования.

Чьё-то чужое всё, теперь сгинувшее.

Я рву толстые железные кандалы, удерживающие меня под потолком, активируя их руны. Почти приветствую гложущую боль, вспыхивающую в ответ, отчего холодные металлические оковы ощущаются точно зубастые челюсти, впивающиеся сквозь мою плоть и кости.

Жестокость, полагаю. Она меркнет по сравнению с жгучей болью в моей груди. Словно эти же оковы сжаты вокруг моего сердца, сдавливая его при каждом стуке.

Я изо всех сил пытаюсь заглушить неутолимую агонию; взять себя в руки, пока рвут других жертв. Внутренности вырывают наружу, и они шлёпаются на парящую землю. Их предсмертные крики заглушаются рёвом ненасытной толпы, которую я не могу видеть отсюда, снизу. Улюлюканье и вой, которые эхом отдаются ещё долго после того, как большинство зверей уже убрались обратно в свои огненные чрева с новой добычей в зубах.

Я дрожу, несмотря на жару, всё ещё преследуемый тем холодным потоком, онемевшим меня изнутри. Тем флаконом с жидкостью, которую Серим заставила меня проглотить, — второй и третьей дозой, позже влитыми в меня против моей воли.

Вполне возможно, что она оказывает то же действие и на Райгана, и он понятия не имеет о моих страданиях, но я не рискую, выковывая всё больше себя — своей сути — в чешую, которой уплотняю внутреннюю стену, отсекающую его. Стену, которую я укреплял и которая теперь стала настолько плотной, что удерживается даже в те мгновения, когда я терял сознание.

Райган могуч, но так далеко на юге холод отнял бы у него жизнь. Медленная смерть, но она возобладала бы.

Если он почувствует хоть на мгновение, что я в опасности, он выследит меня. Превратит это в ещё большую трагедию.

Я устанавливаю ещё одну прочную чешуйку на место—

Аркин проходит мимо с изысканной короной, свисающей из его руки. Он замирает перед решётчатыми воротами, его рваный плащ развевается в горячем серном выхлопе, доносящемся с арены, отчего его капюшон трепещет. Он сдёргивает его, обнажая затылок — мало чем отличающийся от затылка Паха, когда я срубил его с плеч. Покрытый клочьями тёмных, жиденьких волос, а в остальном — узловатый вихрь плоти, безошибочно изуродованной прикосновением пламени.

Твёрдое доказательство того, что Сейберсайт Паха гнал его через равнины и обуглил изнутри наружу.

Тишина виснет между нами, пока Аркин наблюдает, как последний фейри сходится в поединке с небольшим раза, роющим землю лапой…

— Мах рассказывала мне истории об этих зверях, когда я был мал, — бубнит он так тихо, что я представляю, будто он говорит в основном сам с собой. — Говорила, что это бешеные духи погибших фейри, их разумы изувечены кровожадностью, а тела отлиты из огня. Перекованы Игносом так, как никто до конца не понимает. Они никогда не устают от битвы. Если их уничтожают, угли поглощают их, только чтобы выплюнуть обратно целыми. Или же они пируют. Растут.

Раза делает бросок, успевает сбить молодого фейри на землю и вырывает ему трахею в смазанном движении — и всё это под нарастающий рев кровожадной толпы. Крики и улюлюканье, отдающиеся эхом еще долго после того, как последний зверь зарылся обратно в расплавленное бурление, породившее его.

— Эта орда стала куда больше и куда сильнее с тех пор, как мой Огненный Жаворонок сбежала от меня.

Мне хочется вырвать это имя из его рта; выковать из него оружие и содрать с него кожу. Разорвать его на части, сустав за суставом, за то, что он сделал с моей семьёй.

Я рву свои оковы, замирая, когда решётка на противоположной стороне арены начинает со скрежетом подниматься рывками. Медленно она открывает точёную фигуру кого-то, окутанного тьмой по ту сторону.

Моё сердце ёкает. Дыхание замирает.

Всё выше и выше скребёт решётка, пока не начинает напоминать широко распахнутую пасть.

Она делает шаг сквозь клубы дыма и пара, дразнящие меня лишь мгновенными проблесками. Сначала её ноги — обутые в кожаную обувь, способствующую движению. Определённо не защита от сурового ландшафта почти расплавленного камня, пылающего на арене.

Ещё один клубок дыма открывает почти всё от шеи и ниже: она облачена в потрёпанные пластины серебряной брони, прикрывающие лишь отдельные участки её тела — плечи, грудь и изгиб бёдер. Рваная белая ткань свисает под ней, точно коротко оборванная юбка, её руки сжаты вокруг парных кинжалов — и всё это искажено волнами жара и тумана, поднимающегося над вулканической ареной.

— Восхитительна, не правда ли?

Я игнорирую Аркина, когда мне открывается вид на её лицо, по большей части скрытое полосами и вихрями изысканного серебряного шлема, заключающего в клетку всё, кроме глаз, челюсти и губ. Её бледная кожа не имеет изъянов, на ней нет ожогов, съевших её в отдельных местах до костей, — без сомнения, они исцелились за то смазанное время с тех пор, как её унесли с того стола с таким пустым взглядом, что я уверен: она ушла куда-то глубоко в себя. Но я знаю, что это Рейв. Даже несмотря на то, что её движения скорее звериные, чем принадлежащие фейри, — гибкость, подобающая какому-то элегантному зверю.