Даже несмотря на то, что её глаза чёрные.

Я стискиваю зубы, впиваясь в кляп, в отчаянной попытке выкрикнуть её имя и ощутить её взгляд на себе. Чтобы она знала, что я здесь.

Что я с ней.

Пока она шествует к центру арены, вулканический камень пробуждается, пульсируя светящимся жаром под её шагами под вздохи и вопли шепчущейся толпы. Мой пульс бешено колотится, когда языки пламени устремляются вверх, собираясь между её лопатками и переходя от красного к жёлтому и к яркому, пылающему белому — словно рваные крылья Мунплюма, струящиеся в её следе.

Она переступает через смоговые холмы из красного и серого камня с грацией высшего хищника, пока толпа заходится в размеренном скандировании. Для неё.

— Огненный Жаворонок!

— Огненный Жаворонок!

— Огненный Жаворонок!

— Я всегда гадал, почему Игнос решил почтить её здесь, — источает патоку Аркин, вожделенно скалясь с одержимым любопытством и выглядя настолько упоённым её присутствием, что меня тошнит до глубины души. — Полагаю, теперь я начинаю понимать смысл, когда мне стало известно её наследие.

Мне хочется взреветь. Втоптать его в землю и сказать ему, что он ничего не понимает.

Он никогда не поймёт.

— Я вижу, как сильно ты её любишь. Я и сам знаю, каково это — потерять то, что любишь. Но посмотри на неё, — самодовольно произносит он, наблюдая, как Рейв останавливается на холмике тлеющей породы, опустив подбородок на грудь, пока эти пылающие крылья окутывают её, точно тонкий кокон. — Она слишком хороша для такого мягкосердечного дурака, как ты.

Слова режут. Куда глубже, чем я когда-либо позволю ему узнать.

— Огненный Жаворонок!

— Огненный Жаворонок!

— Огненный Жаворонок!

Аркин поднимает зубастую корону, водружает её себе на голову и разворачивается.

Дыхание застревает у меня в горле при полном виде его оплавленного лица. Выглядящего как какая-то тощая, узловатая версия Паха.

— Она научится терпеть меня в твоё отсутствие, — его лицо поддёргивается, пока я разглядываю его, словно он оценивает каждый взмах моих глаз. — Но сначала её нужно как следует сломать, как любого верного зверя.

Я рычу. Бьюсь в оковах.

И не замечаю тонкий карманный клинок в его руке до тех пор, пока он не полосует меня по груди, оставляя неглубокую рану, которая зияет при каждом судорожном рывке.

По пирующему ликованию в его глазах, когда он смотрит, как раскрывается моя кожа, по судорожному вдоху, когда он наносит ещё один срез, он верит, будто я страдаю от его клинка — не ведая, насколько я онемел.

Физически.

Насколько, сука, безнадёжно с его стороны думать, будто любая боль может отвлечь от кистозной раны в моём сердце. От знания того, что Рейв находится в бойцовой яме, став добычей монстра, который только что вскрыл всё её прошлое, а затем запихнул его труп ей в горло ради собственного садистского удовольствия. От знания того, что моя дочь прямо сейчас находится в камере неподалёку, избитая, возможно, сражающаяся за то, чтобы остаться в живых.

Кизари должна быть у меня на руках. Я должен прижимать её так крепко, чтобы она забыла о боли, заставляя её чувствовать себя в безопасности.

Любимой.

— Я бы с удовольствием прикончил тебя, брат… но я привязался к зуду на подушечках моих пальцев. — Аркин поднимает клинок и отступает на шаг, осматривает работу своих рук, затем приставляет его к моей грудине и начинает ещё один мучительный срез. — Расставаться со своей кровожадностью просто ради удовлетворения от того, что я заберу твой последний вдох, кажется пустой тратой. К тому же я предпочёл бы посмотреть, как это сделает она.

Мой взгляд резко взмывает вверх, пульс ревёт.

— Огненный Жаворонок!

— Огненный Жаворонок!

— Огненный Жаворонок!

— Учитывая, что ты поверил в её записку столько фаз назад — позволил ей порхнуть прочь с твоим потомком в её чреве, — она заслужила право прикончить самца, который подвёл её, когда она нуждалась в тебе больше всего. — Садистская улыбка натягивает уголки изуродованного рта Аркина, исчезая в мгновение ока. — Но сначала прощальный подарок. Чтобы каждый вдох, который ты сделаешь до своего последнего, ты думал обо мне.

Он вонзает маленький клинок между моими рёбрами, направив его к нижней доле моего правого лёгкого. Несмотря на острую вспышку боли, мой глухой рёв предназначается лишь ей — потому что он прав.

Я подвёл Эллюин. Подвёл Кизари.

Так же, как я подвожу Рейв.

Её заставят убить меня, и я знаю, что она никогда от этого не оправится. Это станет концом для нас обоих, так или иначе.

Аркин поворачивает тонкий клинок, будто просунул палец между моими рёбрами, раздвигая их ещё шире.

— Твоей смертью я докажу, что я сильнее тебя, даже если Пах был слишком слеп, чтобы это увидеть. И этим я буду пировать до конца своих деев.

Он выдёргивает клинок.

Я судорожно вдыхаю — слишком поверхностно. Воздуха катастрофически не хватает, чтобы удержать голову от кружения; мой следующий вдох — острый, сопровождаемый мучительным кашлем с металлическим вкусом, выплёвывающим кровь из свежей колотой раны.

Верный признак того, что он пробил мне лёгкое.

Моё зрение раздваивается, пока я смотрю мимо монстра, намеренного уничтожить мою семью. Сосредотачиваю всё своё внимание на Рейв, едва видимой сквозь вихрь дыма.

Я замечаю её глаза — открытые. Смотрящие сквозь решётку на меня; чёрные, мерцающие крупицами света, едва различимыми с этого расстояния. Подтверждение того, что она отдала себя Слатре.

Или, возможно, Слатр забрала её силой. Возможно, она знает о том, что приказано Рейв, и взяла на себя задачу прикончить меня. Защищая Рейв, как она делала это всегда.

Как, я надеюсь, она будет делать всегда.

— Огненный Жаворонок!

— Огненный Жаворонок!

Вид перекрывается тем, что Аркин отступает назад, кивая своим стражникам. Они подлетают, перетягивают мои раны полосой чёрной ткани, завязывая коричневую кожаную броню на моих плечах, груди и бёдрах, вполовину прикрывая мои обгоревшие и рваные штаны.

Кто-то выступает вперёд с бронзовой маской, но Аркин поднимает руку:

— Без маски.

Гладкий приказ пускает волну неловкости по камере, точно угрожающий взмах топора. Все замирают. Даже те, кто привязывает кусок кожи к моему правому бицепсу, прикрывая крупный рубец.

— Они должны видеть его лицо. Его смерть на арене станет платой за его военные преступления против Цитадели.

Я закипаю сквозь кляп.

Сделка, без сомнения. В обмен на поддержку Совета Трех в его восхождении к власти на севере.

Умно.

Я лишь надеюсь, что сделал достаточно для своего народа за то время, что восседал на престоле. Что я влил достаточно свободы в их вены, чтобы они не вложили свои руки обратно в кандалы, от которых я их освободил.

Что они будут сражаться за то добро, которое мы так усердно взращивали.

Стражники заканчивают привязывать броню и отступают, пока Аркин подбирается почти так близко, чтобы я мог пробить ему череп ударом своей головы.

— А теперь я скажу тебе то же, что сказал Рейв. — Его голова наклоняется набок. — Если ты хочешь, чтобы твоя дочь и наша сестра выжили, ты устроишь шоу для моей публики, чтобы отвлечь их от предстоящих спадов. Что-то такое, о чём они будут говорить эонами; акт мести, преподнесённый мной в это тёмное и полное испытаний время. Только когда я буду удовлетворён, когда я кивну со своего балкона, моя Огненный Жаворонок дарует тебе избавление казнью.

Вся жажда борьбы покидает моё тело, каждая мышца становится мягкой, точно моё сдувшееся лёгкое.

Он хочет, чтобы я сражался с мах моего ребёнка; с любовью всей моей жизни.

Он хочет, чтобы я убивал её — причинял ей боль ради моей сестры и дочери.

Больное.

Садистское.

Блядь.

— Ты понял, брат?

Мой кивок происходит не сразу. Он даётся мне нелегко. Но он происходит, потому что именно этого хотела бы она. Чего Рейв потребовала бы от меня.