Новая глубокая пульсация в виске заставляет глаза закатиться и утягивает меня вниз.

Прочь.

Туда, где настойчивый пергаментный жаворонок льнёт ко мне в поисках тепла. И разрывается посередине, едва я заключаю его в ладони.

Мой сон перетекает в место чёрного, синего и белого. В воспоминания — тёплые и такие невыносимо, невыносимо холодные. Мне снится пронзающая боль в груди, которая не угасает, но меркнет в сравнении с отчаянной яростью, пылающей там же.

Сон иссякает… пока не остаётся ничего.

Смертельная пустота, которую сокрушает ревущая любовь. Дикая сила серебристого света, проникающая так глубоко в мою душу, что перековывает саму суть моего существа, превращая меня во что-то… иное. Во что-то, скованное лишь пределами моего разума и изъеденное холодом совсем другого рода.

Во что-то…

Цельное.

Древняя серебряная Саберсайта парит над Лоффом, и её чешуя сверкает, словно россыпь тысячи звёзд. За ней серебряная лента провисает и плавно колышется, а следом тянутся остальные нити, сплетаясь в танце.

Вместе в своей потерянности.

Она опускается так низко, что почти касается кончика дозорной башни, возвышающейся на округлой горе цвета ржавчины… наступая на пятки величественному дракону, который теперь скользит в медные объятия скрытой столицы Пекла. Лёгкими порхающими движениями лента подгоняет её дальше на юг.

Саберсайта не вздрагивает и даже не хлещет хвостом, чувствуя её присутствие, — настолько оно ей знакомо. Ведь именно ей много фаз назад лента отдала частицу себя.

И Саберсайта, похоже, не возражала. Она поняла, чем на самом деле был этот дар.

Мольбой о помощи.

Лента может быть прекрасна — вечно обращаясь вокруг мира, который не вращается, и помогая людям следить за течением времени, — но она находится там не по своей воле. Она прикована к небу. Ведь когда-то ленты были частью чего-то большего.

Чего-то цельного.

Но вновь сплести воедино множество утраченных частей Каэлиса невозможно без материальных существ, способных выполнить эту работу. Ленты это знают. И делают всё, что в их силах, чтобы исправить случившееся.

Пусть и медленно.

Ещё один нырок. Ещё одно направляющее движение, когда Великая Серебряная Саберсайта впервые за многие эоны проносится мимо Имперской Твердыни.

Люди заполняют улицы, чтобы увидеть зрелище, которое выпадает лишь раз в жизни. Многие изумлённо ахают, заметив, что между её огромными крыльями, рассекающими воздух, словно топоры, сидит беловолосый фейри с напряжённо стиснутой челюстью и смотрит на юг глазами, похожими на осколки льда.

Серебряная лента надеется, что Грим понимает — если не сейчас, то со временем поймёт: у всего есть своё место, своё предназначение. А некоторым вещам…

Всегда было суждено случиться.

Я проталкиваю тяжёлый мешок через входной проём и отпускаю, с облегчением выдыхая, когда он с глухим стуком падает на пол внутри. Продолжая держаться за уступ, свободным предплечьем вытираю пот со лба…

Порыв ветра проносится мимо так стремительно, что едва не сшибает меня со стены.

Я вскидываю вторую руку и вцепляюсь в уступ, а сердце наносит тяжёлые удары по внутренностям. Интересно, Клод увидела возможность заставить меня обосраться и подумала: «Блядь, а почему бы и нет?»

Жадно хватая воздух, я смотрю вниз, мимо трепещущего плаща, на зубчатую землю далеко внизу. На клыкастые камни, торчащие из снега и словно созданные для того, чтобы пронзать падающие тела. Жуткий конец, который я успею прочувствовать целиком, прежде чем выдохну последний булькающий вздох.

Не впервые я проклинаю сомнительный выбор жилья Рейв.

Чтобы поспевать за растущим аппетитом Груффина, мне придётся соорудить какую-нибудь систему блоков. Иначе рано или поздно я разобьюсь насмерть, пытаясь дважды за каждый Дей затаскивать сюда мешок упитанных вредителей.

Я вздыхаю и переваливаюсь через морок, скрывающий проём, — в тепло. Краем глаза замечаю Эсси, склонившуюся над рабочим столом точно так же, как в момент моего ухода.

И точно так же, как всё время с тех пор, как Аврора взошла и зашла, а затем снова взошла и зашла.

Закинув внутрь вторую ногу, я усаживаюсь и пытаюсь отдышаться, одновременно расшнуровывая сапоги.

— Если ты слышала, как я там взвизгнул, то нет, не слышала.

Когда Эсси не отвечает одной из своих привычных колкостей — вообще никак не отвечает, — я сбрасываю второй сапог и иду через комнату, снимая на ходу лук, колчан и сумку с добытыми припасами. Как только вижу Эсси в профиль, останавливаюсь.

На лице расцветает улыбка.

Я любуюсь ею: глаза закрыты, волосы кроваво-красным всплеском разметались вокруг лица. Щека расплющена на стопке переплетённых кожей книг, в которых она рылась перед моим уходом, рот приоткрыт, дыхание тихое и медленное.

Давно пора.

Я лезу в карман и достаю два идеально круглых камешка, найденных в Канаве. Кладу их рядом с книгами и начинаю отодвигать открытые флаконы с настойками на случай, если она пошевелится во сне. Осторожно вынимаю резец из её расслабленной руки и уже собираюсь положить его на стол, когда взгляд впивается в блестящий красный кончик…

Кровь.

Я хмурюсь, замечая повязку на её левой руке.

— Блядь, Эсси.

Стиснув зубы, я наклоняюсь и заглядываю в увеличительную линзу, качая головой при виде микроскопических рун, которые она вырезала на камне, пропитывая их кровью.

Что бы она ни задумала, мне это не нравится.

— Сква-а-арк!

Я отступаю и приседаю, замечая Груффина, устроившегося у ног Эсси среди свёрнутого пледа. Один красноватый глаз приоткрыт.

Наблюдает за мной.

Я почёсываю гребень густых перьев над его глазами.

— Так и знал, что она тайком притащит тебя сюда, пока меня не будет.

Он склоняет голову, требуя почесать шею. Когда я повинуюсь, он распушается — у основания перья темнее, чем я ожидал. Резко контрастируют с припудренными кончиками, которые при определённом освещении переливаются всеми цветами.

Если честно, он напоминает мне бархатного трогга: синий и дохуя голодный.

Я глубже запускаю пальцы в перья, и он содрогается всем телом, распушает крылья, а затем широко их раскидывает, демонстрируя внушительный, хотя пока ещё обвислый размах — уже вполовину длины моих раскинутых рук.

Впечатляет для такого юного самца.

Пока он отвлёкся, я пользуюсь случаем и разминаю несколько оставшихся трубочек новых перьев под его клювом.

— Только запомни: сожрёшь её — вылетишь отсюда. Первый полёт совершишь через блевотную дыру, да так, блядь, быстро, что опомниться не успеешь.

Он издаёт тот же скрежещущий звук, какой издаёт Маэлль, заметив добычу. Вот только я покормил мелкого засранца перед уходом. А судя по куче обглоданных тушек рядом с его самодельным гнездом, Эсси тоже кормила его с тех пор.

Он складывает крылья, выгибает голову назад и начинает клевать кости, разбрасывая их, когда обнаруживает, что они обглоданы. Ещё одна швырнутая тушка — и он разбудит Эсси, впервые за несколько Деев задремавшую.

Тяжело вздохнув, я подтаскиваю набитый мешок, сажусь на низкий табурет и принимаюсь свежевать пушистых грызунов, попутно срезая мясо и бросая его прямо в вечно разинутую глотку Груффина, а органы оставляю ему на потом.

Мы погружаемся в быстрый ритм, который отточили за последние несколько Деев: я не страдаю хуйнёй, а он лишь чудом не откусывает мне пальцы.

Когда его грудина выпирает так сильно, что я начинаю бояться, как бы она не лопнула, он сворачивается у ноги Эсси, прячет голову под крыло и снова засыпает.

Я вновь вздыхаю, вытирая окровавленные руки и глядя в мешок на жалкие три оставшиеся тушки, на поимку которых ушла половина Дея.

— Дерьмо.