Стоит лишь какому-нибудь дозорному наткнуться на убитого солдата в коридоре, как на нас обрушится волна подкрепления. Сражаться за себя было легко. Переживать за ребенка и его только что вылупившегося дракона будет куда сложнее.

Время на исходе.

— Разве он не идеален?

При словах Ахви я поворачиваюсь.

Все еще сидя по-турецки в недрах обугленного гнезда, он приподнимает мясистого розового малыша в воздух, держа под его непропорционально большими крыльями. Крошечное создание абсолютно голое, если не считать редкого пуха на закрытых глазах, гребня и кончика его совершенно голого хвоста, который висит так безвольно, что я бы почти поверила, будто он погиб... если бы не невнятный писк, который он издает, пытаясь — и безуспешно — приподнять свою болтающуюся голову.

— Величественно. — Я бросаюсь вперед, останки гнезда крошатся под моими сапогами. — Пора уходить. — Присев на корточки рядом с ними обоими, я жду, пока Ахви снимет свой мерцающий щит, а затем разрезаю подол его слишком просторного плаща, отрывая кусок ткани.

Затем еще один.

Словно угадав мои мысли, он опускает малыша в импровизированную перевязь, сдергивая осколки скорлупы с его... кожи, пока я осторожно прижимаю внезапно обмякшие крылья к пухлому тельцу крошечного зверя.

— Ты говорила, что не умеешь быстро бегать?

— Я бегаю очень быстро, — поправляет он, выпячивая грудь, — просто недостаточно быстро.

— Моя вина.

— У меня очень слабые легкие. Иногда они подводят...

Приятно знать.

Я складываю материал поверх детеныша и подворачиваю края, пока он не оказывается замотан так туго, будто снова сидит в яйце. Кажется, это его немного успокаивает. — Можно?

Ахви кивает.

Я прижимаю извивающийся сверток к груди, а затем при помощи Ахви использую вторую полосу ткани, чтобы привязать дракончика к себе. Надежно закрепив его, я разворачиваюсь, опускаясь на одно колено, погрузив руки по самые запястья в пепел и уголь. — Забирайся на спину.

Никакого движения.

Я смотрю через плечо и вижу, как губы Ахви трогает робкая улыбка. — Все в порядке?

— Прости. — Его щеки заливает румянец. — Ты никогда раньше этого не делала.

Я понимаю, что мой разум теперь как проходной двор.

Прекрасно.

Я приподнимаю бровь. — Мне требуется обучение?

Он качает головой, все еще улыбаясь, и подается вперед. — Просто хорошее чувство равновесия.

— Что ж, тебе повезло.

Он обвивает руками мою шею, забрасывает ноги мне на бедра и переносит на меня весь свой вес — на удивление легкий для его роста. — Если только Серим снова тебя не ранит, — бормочет он мне прямо на ухо.

Я вздыхаю, подхватываю его руками под колени и резко поднимаюсь. Мысленно моля Создателей, чтобы на пути к выходу нам не попалось ничего, что жаждет нас прикончить.

Я дотягиваюсь назад и натягиваю капюшон Ахви достаточно далеко на лицо, чтобы прикрыть половину, а затем мчусь через разгромленную прихожую, перепрыгивая через обломки и окровавленные конечности.

Мимо обожженных лиц и застывших, безжизненных глаз, которые смотрят в никуда.

Он может быть сколь угодно невозмутим по поводу того, что увидел в моем разуме, но я слишком хорошо распознаю фальшь. За этим равнодушием кроется тихий надлом. За пожатиями плеч и показными улыбками. За привычным спокойствием тех, кто слишком свыкся с тем, что мир вокруг них истекает кровью, и льнет к хаосу, как к близкому другу. Единственной надежной вещи, которая будет рядом — дей за деем.

Единственному, что не умрет.

Этот ребенок... ему нужна вся защита, которую я могу предложить, иначе он вырастет таким же холодным и озлобленным, как я.

Я пролетаю мимо одинокого солдата в коридоре, все еще распластанного среди кровавых остатков его разорванных легких, когда Ахви произносит: — Это ведь худший момент, чтобы сказать тебе, что большинство солдат прячется в лесу в засаде на твоего Каана?

Я резко останавливаюсь, переваривая его слова словно удар в живот.

Вот черт.

Это объясняет пустые спальные помещения. Тишину. Того солдата, который отлучился со своего поста ради справления нужды.

Отряд, с которым я расправилась... был всего лишь запасным планом.

Кончики моих пальцев начинает так сильно покалывать, что мне приходится приложить усилие, чтобы не ослабить хватку на ребенке. — Вообще-то идеальный момент. — Я срываюсь с места, прорываясь по высоким коридорам, пока холодная ярость внутри меня закипает.

— Я знаю, что ты собираешься сделать...

Матнув влево, я подтягиваю Ахви выше на спине. Из-за этого детеныш начинает ерзать и издает невнятный писк, пока я взлетаю по тускло освещенной лестнице. — Думаешь, сработает?

Я чувствую, как он пожимает плечами за моей спиной.

Не сказать чтобы воодушевляющая поддержка. К сожалению, у меня нет других вариантов, которые бы не подвергали риску его собственную шкуру.

Не знаю, как у меня получается постоянно собирать вокруг себя людей, о которых приходится заботиться, но черт побери, это уже выходит из-под контроля.

Я наступаю на плотную кочку, которая с виду кажется надежной, но сапог тут же проваливается по колено в жижу, прежде чем удается найти опору.

Проклятье.

Оглянувшись через плечо, я знаком велю Пироку взять левее и медленно вытягиваю сапог. Того и гляди зачмокает так громко, что спящую плотину разбудит.

Мы замираем вслушиваясь, не раздастся ли тяжелый гул драконьих крыльев. Молтенмау опасны стаями, но в отличие от мунплюмов, летать бесшумно они не умеют.

Навались на нас целая стая, мы бы уже знали. Но слышно лишь непрекращающееся хлопанье крыльев дезориентированных пергаментных жаворонков. Бедняги мечутся в панике, пытаясь отыскать выход из густого тумана, чтобы наконец доставить послания.

Пирок поднимает на уровень глаз небольшую медленную клетку. Внутри нее наш собственный пергаментный жаворонок отчаянно бьется о прутья, пытаясь протиснуться сквозь узкие зазоры и добраться до юного протеже. Его клюв указывает в пелену тумана, настолько плотную, что за ней ничего не разглядеть. Стена леса может оказаться в десяти шагах, а мы и не заметим.

Отыскав тропу потверже среди блеклого сумрака, мы продвигаемся вперед. Огромные деревья возникают из ниоткуда, стоически вырастая прямо перед носом. Тишина давит с силой голодного хищника — от такой зловещей тишины мысли в голове начинают орать во всю мочь.

Будто им не хватало места для крика.

Перед глазами снова встает образ Рейв, усыпанной бесчисленными истраченными рунами. Слоев рун оказалось так много, что она сияла едва ли не ярче самой Слатры.

Меня преследуют слова, сказанные нами на берегу топей. От одних только мыслей о последствиях в груди будто все разрывается на куски...

Нет.

Если копнуть слишком глубоко, я разлечусь на части, рассыплюсь пеплом, точно Слатра некогда. А сейчас у нас есть дело.

Пирок сжимает мое плечо.

Я оборачиваюсь и вижу, что он смотрит не на меня, а на жаворонка, который теперь колотится уже о потолок клетки.

В дальний угол.

В заднюю стенку.

Я отвечаю Пироку хмурым взглядом.

Либо клетка сломалась... либо…

Волоски на загривке встают дыбом.

Порыв ветра доносит до самого уха рокочущие слова. Будто Клод только что перехватил чей-то приказ и швырнул его в мою сторону.

— Gurth aath ahn aileen duh, Bulder... huth-uh.

Кровь стынет в жилах.

Я шарю взглядом по земле в поисках хоть каких-то признаков возмущения стихии. Булдер в здешних краях настолько слаб, что на отклик по приказу уходит немало времени. По крайней мере, на создание чего-то столь прочного, как каменноекопье.

Между ног Пирока едва заметно взвихрился воздух...

Я отталкиваю его назад.

Он спотыкается в грязи, едва не выронив клетку, но успевает выровнять равновесие.

— Какого хрена? — беззвучно шевелит губами он, тараща глаза, пока из грязевой пучины прямо на месте его недавней стоянки вырастает каменное лезвие. Оно останавливается только на уровне наших плеч — еще чуть-чуть, и парня проткнуло бы насквозь.