— Я думал, ты начинаешь скучать от развлечений?

Эйнар потирает свой острый подбородок большим пальцем. — Между нами, большинство моих братьев-бусин не делают ничего, кроме как сидят, собирая пыль, в эти Деи, хрустя осколками кровавого камня, а у тех, кто повеселее, есть свои игрушки, чтобы развлекать себя. Даже без твоего Огненного жаворонка, украшающего сцену, это бьет их застойную компанию.

— Что ж, я польщен, — врет Аркин, предпочитая свою собственную компанию ощущению лизания задницы Эйнара. То, за что он будет испытывать меньше обиды, когда зубастая корона, которую он носит, будет заменена на литую бронзовую.

Он смотрит вниз на разворачивающуюся бойню, к которой привык за эти фазы — средство достижения цели — пальцы постукивают, пока он готовится пустить в ход свое секретное оружие. Находя момент, чтобы оплакать потерю того, что могло бы быть… учитывая, что он представлял, как сам разрывает горло Каана зубами, больше раз, чем мог бы сосчитать.

Он смиряется с тем фактом, что очень полюбил тот зуд, что извивается и корчится под его кожей, жаждая крови. В конце концов, где бы он был без него?

Мертвым.

— А что, если бы мне удалось затащить великого Каана Вейгора на эту арену? Устроить сцену его кончины на глазах у всех — наказание за его выпады против Совета Трех?

Медленно Эйнар поворачивает голову, его суженный взгляд касается профиля Аркина. — Невозможно…

— Но если бы я это сделал?

Время растягивается, пока Эйнар изучает Аркина, возможно, видя его в новом свете.

Оппортунистическом свете.

— Это очень зависело бы от твоей позиции по нетронутым запасам кровавого камня на севере.

— У меня нет к ним интереса.

Эйнар замирает, как камень. Первый рывок на натянутой леске.

— Нет нужды делить на троих, а затем делить снова между твоими братьями-бусинами, — уточняет Аркин. — Совет Трех мог бы получить все.

Как только Аркин получит Пекло, ему не будет нужен кровавый камень, которого жаждет Совет Трех. Он накопил достаточно в ямах, чтобы финансировать войну и поддерживать территорию эоны.

Нет.

Все, чего он хочет — все, о чем он заботится — это смотреть, как проливается кровь Каана, и занять свой законный трон.

Улыбка Эйнара задумчива, в глазах — хищный блеск. — Что ж, мой друг. Это был интересный разговор.

— Я рад, что ты так считаешь.

Раза вгрызается в горло ноля, стоявшего так твердо и собранно, когда начали бить барабаны. Кровь брызжет, когда зверь тащит свою свежую трапезу к расплавленному нарыву, который его породил — исчез.

— Вывод? — настаивает Аркин.

Голодная тишина ускользает.

Эйнар сглатывает, возможно, пытаясь скрыть тот факт, что у него текут слюнки. — Если ты совершишь невозможное, я уверен, ты заслужишь благосклонность Цитадели. И уважение Совета Трех… вечное уважение за то, что ты больше, чем просто подпольный дрессировщик монстров. — Он вскидывает обе брови, изучая расплавленную половину лица Аркина. — Достойный бронзовой короны.

Я обыскиваю обломки моста, разбросанные по бурной реке, проклиная тот факт, что уровень воды поднялся и скрыл камни, которые я использовала как ступени ранее, черт побери. Теперь мне приходится связывать воедино слова Булдера, пытаясь придать хоть какое-то подобие тропы, чтобы добраться до столба, который, словно нарост, выступает из крупного островка.

На глазах у целой деревни.

Вздохнув, я туже затягиваю косу, опускаюсь на колено и зачерпываю снег. Скатываю его в плотный ком и оглядываюсь на толпу. Люди попрятались под заснеженными навесами, столпились на крутых деревенских улочках, петляющих между домами. Все они стоят на осторожном расстоянии, наблюдая за мной или глядя вверх сквозь мягкий снегопад, о чем-то перешептываясь. Плащи плотно запахнуты, плечи припорошены белыми хлопьями. Им не терпится увидеть зрелище, несмотря на ледяную аномалию, нависшую над деревней — от нее воздух стал таким холодным, что больно дышать.

Я их понимаю.

Не каждый дей увидишь, как кто-то пытается оседлать полудикого, смертоносного Мунплюма. Такая глупость — редкость, как и этот насест так далеко на севере. Пожалуй, это первый случай. Впечатляющий такой «иди ты к черту, Рейв», написанный прямо в центре деревни.

Невозможно не заметить.

Я смотрю на этот насест, окруженный гнездом из замерзших, разбитых деревьев, не переживших взрыв. Из него сочится призрачный туман, начавший скапливаться в овраге. Сооружение расширяется книзу, а верхушка теряется в облаках. Несколько молодых Молтенмау выбрались из нор, пролетая достаточно близко, чтобы обнюхать его, но никто не решился исследовать вершину. Наверное, это мудро.

Лири может быть мала, но Райган не просто так загнал ее в нору у самой вершины горы. Это объясняет тяжелую тишину, давящую на деревню: даже птицы и насекомые знают, что мы находимся рядом с высшим хищником. Прекрасным, но смертоносным.

Без вмешательства Райгана я была бы уже мертва. Если я переживу это… что ж, это будет лишь потому, что она так решит. Но я дала этому дракону обещание, и, черт возьми, я его сдержу. Я лучше рискну жизнью, чем буду смотреть, как она улетает в Незерин, считая, что недостойна моего лучшего проявления.

Я чувствую приближение Каана раньше, чем слышу его шаги.

Прочистив горло, я роняю снежок из блаженно онемевших рук, встаю, расстегиваю плащ и перекидываю его через руку. — Сир.

— Лунный свет.

Его голос проходит по затылку, заставляя меня вздрогнуть.

— Не была уверена, что ты спустишься. — Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы увидеть его силуэт краем глаза. — Чем обязана такой чести?

— Моим вечным обожанием.

Щеки вспыхивают, пока толпа взрывается приглушенным шепотом, и я вскидываю бровь, оборачиваясь.

Вид его — как удар в грудь: руки скрещены, снег запутался в бороде и прядях волос, обрамляющих лицо.

Глаза темнее, чем когда-либо.

Он хорошо это скрывает — страх, который я чувствовала, исходящий от него волнами, пока просила не вмешиваться, что бы ни случилось. Пока он готовил сытную еду, которую мы вместе съели, одаривая меня теплыми улыбками, что окутывали на расстоянии, наполняя уверенной силой и поддержкой.

Он делает глубокий вдох, приближается и протягивает руку. — Хочешь, чтобы я присмотрел за этим?

Я опускаю взгляд на свой плащ, затем на малмр, висящий у меня на груди — яркий на фоне коричневого кожаного одеяния, зашнурованного до самой шеи.

Я не сильна в словах, но если умру в этот дей, мне нужно, чтобы Каан знал. Чтобы видел: в этой жизни я выбираю его.

Громко.

Я разворачиваюсь к нему лицом. Вижу, как его взгляд опускается.

Вижу, как краска отливает от его лица, стекаясь в глаза.

Зажигая их.

Кадык его дергается, из груди вырывается низкий рык, от которого по костям пробегает теплая дрожь. Он забирает мой плащ, делает шаг вперед, обхватывает меня за талию, притягивает к себе и шепчет, прижавшись губами к моему уху: — Однажды, Лунный свет, я надеюсь отплатить за эту великую честь, надев твой улу.

Я хмурюсь, собираясь спросить, что он имеет в виду, но его следующие слова лишают меня дыхания.

— Если ты умрешь, я разорву этот гребаный мир надвое.

Он целует меня в висок — быстро и тепло — затем разворачивается и уходит сквозь кланяющуюся толпу. Хотя он не оборачивается, я слышу, как он произносит формулировку с точностью мастера.

Земля содрогается.

Толпа ахает.

Я резко оборачиваюсь и вижу, как две руки из мягкой глины телесного цвета вырываются из берегов реки, смыкаясь, словно хватающие ладони. Конструкция сплющивается, будто под воздействием невидимой силы, а излишки выпирают, превращаясь в изящные перила. Точная копия предыдущего моста, только без маха.

Он оседает, светлеет, пока вода стекает со стройной конструкции, падая в реку, словно миллионы разбитых слез.