Бесшовный путь, чтобы добраться до столба.

Грудь болит от этого жеста, я благодарна донельзя. Наполовину уверена, что обрушила бы всю гору, попробуй я сама вытянуть хоть пару шатких камней.

Больше всего я благодарна за то, что он не построил мне лестницу или что-то, что облегчило бы подъем. Нет ничего достойного в том, чтобы получать такую помощь.

Я обвожу взглядом толпу. Некоторые перешептываются, разглядывая кулон, которым я хвастаюсь. Может, гадают, кто я, черт возьми, такая.

Знай они правду — что их идеальный король влюбился в опальную убийцу, — они бы, наверное, взбунтовались.

Я прячу сокровище под одежду и перехожу по мосту, огибая каменистые берега островка. Перепрыгиваю через разбитые деревья, которые выглядят почти как стекло, пока не оказываюсь в тени столба. Кожа покрывается мурашками.

Я предвкушаю прикосновение.

Нерешительно протягиваю руку, проводя по необработанной поверхности. Она такая холодная, что кусает плоть, пронзая воспоминаниями о ледяном осколке, которым я выкапывала укрытие для Фэллон и себя после побега от Аркина… гребла снег, пока осколок резал ладони, окрашивая снег в красный…

Я стискиваю зубы, загоняя воспоминание глубоко внутрь, прочь. Намечаю путь вверх по сужающейся конструкции; колонна усеяна плоскими участками, где рост столба замедлялся. Это вовсе не «точки опоры», скорее тонкие выступы, за которые можно ухватиться, и надеюсь, они не отвалятся, но выбирать не приходится.

Усилив ментальный звуковой барьер, снимаю железное кольцо, прячу в карман и встряхиваю руки, подавляя порхающее чувство в груди.

Гребаные нервы. Оставьте меня.

Ставлю ногу на нижний выступ, упираюсь пальцами в выступ повыше, повторяю другой рукой. Наконец переношу весь вес на левую ногу, ставлю правую, привыкая к тому, как мой полный вес давит на крутую грань столба.

Неплохо.

Может, я все-таки не умру.

Толкаюсь вверх, переставляю ногу, тянусь к следующему выступу. Повторяю. Нахожу устойчивый ритм, который становится плавным и бесшовным, чем выше я поднимаюсь.

Время теряет смысл, все мое внимание сосредоточено на постановке ботинок и пальцев, на движении конечностей. На глубоких и медленных вдохах, поддерживающих ровный пульс.

Я не смотрю вниз, краем сознания отмечая, что снег больше не идет. Пытаюсь вспомнить хоть одно дуновение ветра на щеке с тех пор, как начала подъем. Улыбаюсь, тянусь к очередному выступу, обретая покой в уверенности, что Клод и Рейн подбадривают меня своей тишиной. Делают все, что могут, чтобы спасти от смертельного падения.

Знай только Клод, что я задумала, она бы не относилась ко мне с такой грацией.

Но это проблема для Рейв-из-будущего. Рейв-из-настоящего просто хочет добраться до вершины без сучка и задоринки.

Желательно — не будучи пережеванной.

Легкие и ноги горят от напряжения, когда я наконец достигаю тяжелых облаков. Замираю, чтобы отдышаться и размять ноющую руку. Мою вторую руку. Пока я пытаюсь унять сводящую пальцы судорогу, решаюсь взглянуть на деревню внизу… и тут же жалею об этом.

Река яркой полосой разрезает белый ландшафт, а люди кажутся лишь песчинками на улицах.

Это была ужасная затея.

Делаю успокаивающий вдох и тянусь к пушистому подбрюшью облака в поисках опоры. На следующем рывке вверх я оказываюсь ослеплена — будто угодила в мягкую подушку. Приходится всецело положиться на осязание, нащупывая путь дальше, дальше, еще дальше. Вокруг меня холодная и густая тишина.

Слишком холодная.

Верный знак, что я близко.

Каждый удар сердца отдает гулким стуком барабана, пока облако не редеет, превращаясь в кружевные лоскуты. Наконец я вижу вершину. И хвост Лири, свисающий с острого края столба.

От этого зрелища грудь сдавливает.

Замираю, прислушиваюсь. Ловлю плавное, рокочущее дыхание Лири.

Она спит.

Хвала Создателям.

Медленно и осторожно пробираюсь мимо ее шелковистых усиков, помня, насколько они чувствительны. Тянусь вверх, замираю, переводя взгляд с отростков Лири на то серебристое видение, что запуталось в моей руке, и задаюсь вопросом…

Ее хвост дергается, едва не хлестнув меня по лицу. Хотя удар по моим нервам оказывается таким сильным, что я чуть не теряю равновесие. Пульс бьется так бешено, что сквозь шум крови в ушах я едва слышу собственные мысли.

Слишком.

Чертовски.

Близко.

Стиснув зубы, медленно и плавно смещаюсь вправо, бросая взгляды то на ее хвост, то на возможные точки опоры. Оказавшись на безопасном расстоянии, продолжаю подъем. Сердце колотится в горле, пока я наконец не дотягиваюсь до края столба.

Переставляю левую ногу на следующий выступ…

Он крошится и осыпается, с громким грохотом улетая вниз, словно издевательское: «Иди к черту, Рейв!».

Я плашмя прижимаюсь к столбу, сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас меня схватят, выпотрошат и размажут по всей деревне.

Затаив дыхание, слежу за хвостом Лири — не дернется ли? Не услышала ли она? Легкие горят от нехватки воздуха, пока я не осознаю: пронесло.

Закрываю глаза, с шумом выдыхаю через сжатые губы, делаю вдох носом. Повторяю снова и снова, прежде чем решиться потянуться к другому выступу. Перенести вес, подтянуться, заглянуть за край…

Дыхание перехватывает. Лири свернулась клубком на пьедестале, сверкая в золотых лучах. Величественная.

Прекрасная.

Полупрозрачные облака пеленой накрывают ее тело, светящееся крыло, подобно изящному щиту, укрывает лицо от длинных солнечных лучей. Солнце подсвечивает рубцы, которыми покрыты ее перепонки. Вечное эхо ужасных пыток Рекка, оставшееся даже после того, как Агни совершил чудо, затянув раны.

Внутри меня что-то екает, леденя кровь. Я разглядываю шрамы один за другим, отгоняя воспоминания о том, как она мучилась. Вспоминаю, как она ластилась ко мне, находя тихое утешение в моем присутствии. И краду момент, чтобы оплакать — лицо искажается от боли, вторя этому щемящему чувству в груди.

Если бы только моя собственная сломленность не мешала всему, чем мы могли бы стать. Я могла бы остаться с ней, пока она не окрепла, а потом лететь вместе с ней, чтобы выследить Рекка.

Это то, чего она заслуживала. Получить меня всю без остатка. А не жалкие крохи моих кровожадных порывов.

Мне так жаль, Лири…

Зажмуриваюсь, запихиваю комок печали обратно туда, где ему место, и укрощаю сердцебиение. Затем кладу ладонь на верхушку столба, подаюсь вперед, поднимаю ногу и ставлю колено на ровную поверхность…

Ее крыло резко распрямляется.

Огромные, бездонные глаза поглощают меня. Каждая искорка в этих угольно-черных омутах — как жирная точка, отмечающая мою скорую кончину.

Она рычит.

Клянусь, я остро осознаю, что у меня есть лишь один шанс. Если она взлетит без меня, все это было зря.

Наши движения сливаются.

Лири разворачивается в тот самый миг, когда я успеваю встать на площадку обеими ногами. Уклоняюсь в сторону, едва избежав удара ее расправляющихся крыльев.

Она прыгает.

Я тоже.

На мгновение мы зависаем в синхронном полете — два отдельных существа, падающих сквозь облака, и мои внутренности, кажется, подпрыгивают к самому горлу.

Пока я не врезаюсь ей в спину.

Воздух вышибает из легких, я кувыркаюсь в сторону, хватаясь за все, что попадается под руку. Удается запутать пальцы в одной из веревок, крепящих седло, и я вцепляюсь в нее изо всех сил, болтаясь, как кусок мяса на нитке.

Лири ревет, хлеща телом по воздуху, а я держусь из последних сил — сухожилия на руке сводит судорогой, и до того, чтобы разжать пальцы, остаются доли секунды.

Я издаю дикий, оскаленный крик, вскидываю вторую руку и наугад хватаюсь за что-то. Пальцы цепляются за веревку как раз перед тем, как Лири заваливается набок и срывается в небо так резко, что меня чуть не выворачивает наизнанку.

Она набирает высоту мощными рывками, вбивающими меня в ее бок, так что забраться в седло становится почти невозможно. Но она и не подозревает, что это не моя цель.