Мне тоже.

— Сейчас.

Слово вырывается с такой силой, что дрожит пол.

Оба стражника бьют себя в грудь и торопливо распахивают двери.

Все присутствующие в комнате обращают на нас взоры, большинство из них залиты кровью не меньше, чем был Пах. Несмотря на здоровый плач моей сестры, никто не улыбается, в воздухе висит напряжение. Словно я погребен в яме, подобной тем, в которые Пах запихивал меня в детстве, ожидая, когда рухнут стены.

Я подаю подбородок вперед — безмолвная просьба к одной из младших служанок отойти.

Быстро взглянув на старшую, она подчиняется, открывая Мах, лежащую на большом круглом ложе. Ее голова склонена к окнам, каштановые кудри разметались по подушке.

Мои щеки вспыхивают при виде окровавленной сорочки, прилипшей к нижней части ее тела. Никакой скромности.

И все же я делаю шаг ближе.

Служанки, принимавшие роды, склоняют головы и отступают, давая мне обойти ложе, но я застываю на месте при виде широко открытых, налитых кровью глаз Мах. Безжизненных.

Пустых.

Я оглядываю комнату, ожидая, что кто-то объяснит. Скажет, что есть причина, почему она так себя ведет. Обезболивающее? Истощение?

Что угодно.

Моя сестра продолжает кричать, пока я смотрю, ожидая хоть вздоха. Что Мах повернет свои прекрасные зеленые глаза и посмотрит на меня, одарит одной из своих солнечных улыбок, а затем раскроет объятия, чтобы принять дочь.

Но она этого не делает. И грудь ее не вздымается.

И прощальных слов она не произносит.

Я смотрю на сморщенное личико сестры и понимаю, что это мне повезло. Я знаю тепло любви Мах, ее запах ягодной колыбельной, мягкость ее голоса. А она — нет… и…

Она никогда не узнает.

Болезненный стон вырывается с моих дрожащих губ, пока я подушечкой большого пальца разглаживаю печальные морщинки между бровей сестры, подавляя удушливую боль в горле.

Жжение вспыхивает за веками.

Я заставляю себя улыбнуться и опускаюсь на ложе рядом с моей прекрасной Мах, придвигаясь так близко, что чувствую ее угасающее тепло.

— Твоя дочь, — шепчу я, укладывая ее к неподвижной груди Мах. Осторожно перекладываю руки Мах так, чтобы они обнимали сестру, поддерживая ее своими ладонями.

Ребенок перестает кричать, а внутри меня все вопит.

— Она такая красивая, — выдавливаю я, целуя Мах между бровей, пока разрывающая боль в сердце угрожает вырваться наружу и исказить мое лицо.

Разрушить меня.

Я беру себя в руки, отстраняясь.

— Она так на тебя похожа. — Я дарю Мах улыбку, которую, как мне хотелось бы, она могла увидеть. — Но голос у нее немного визгливый. Может, это пройдет…

Я представляю, как она улыбается в ответ. Как говорит, что мечтала о дочери, но никогда не думала, что ей подарят ту, кому она сможет передать имя своей давно ушедшей Мах.

Вейя.

Я представляю, как ее улыбка гаснет, когда она смотрит на меня своими широко открытыми, очень серьезными глазами и просит полюбить эту малышку всем сердцем.

— Всегда, — шепчу я, а затем беру руку Мах и прижимаю ее к щеке Вейи, даря ей уходящее тепло. Зная, что это будет первый и единственный раз, когда она его почувствует.

С рычанием я отшвыриваю Борга прочь.

— Довольно.

— Почему ты вечно прерываешь меня на самом интересном месте? — Он вздыхает, откидываясь назад, словно капризный ребенок. — Мне та-а-ак нравилось.

— Рад, что хоть кому-то, — рычу я, наклоняясь, чтобы поднять бутылку, которую, должно быть, пнул, пока Борг пировал. Выливаю остатки в рот, с трудом проглатываю.

— Не лучший способ общения с другом, — тянет он, превращаясь в туманный узел сытого довольства. — Хотя, учитывая твое нежелание украсить мой сосуд, я не удивлен. Возможно, мы по-разному понимаем слово «друг».

— Ответы. Сейчас же.

— У тебя с терпением так же туго, — гудит он, словно медленно сочащийся кран.

Я рычу.

Он цокает языком, делает еще один полный круг и говорит:

— В Боггите есть гнездо со стерильным яйцом, на нем сидит наседка — розовая Молтэнмо, потерявшая пару. Оранжевый самец решил отдохнуть в небе прямо над ней.

— Слышал о таком. Ее гнездо ближе к центру, верно?

— Верно. И она также насиживает один из твоих драгоценных осколков луны.

Черт.

— А Эллюин? — отрезаю я, пока он начинает просачиваться обратно в сосуд.

— Ушла добровольно. — Эти слова ранят сильнее ножа. — Тихо, но добровольно. Без оков и принуждения.

Затем он исчезает, оставляя меня наедине с голодной тишиной и болезненным эхом его слов.

Я швыряю пустую бутылку через все сиденье и вдавливаю ладони в глаза, пока не начинает казаться, что они сейчас лопнут. Каждая мышца тела напряжена до предела, грозя взорваться. Мое сердце —

Хуже всего приходится ему.

Пытаюсь замедлить пульс. Успокоить взбудораженный поток, пульсирующий в венах. Далекие стоны Сихарны делают это невозможным, как и новое знание о том, что Эллюин ушла добровольно.

Никакого принуждения. Никаких связей. И все же Рейв утверждает, что она все еще любила меня.

Возможно, я цепляюсь за прошлое, как дракон, пытающийся отточить когти о скалу, которая слишком мягка, чтобы это имело значение, но ответ Борга не приносит облегчения. Напротив, он действует совсем иначе.

— Каан?

Мое сердце пропускает удар от звука голоса Рейв.

Я смотрю на нее — она стоит у подножия лестницы, и дыхание перехватывает.

Одна из моих черных туник выглядит мешковатой на ее хрупкой фигуре, подол доходит до середины обнаженных бедер, волосы распущены и небрежными волнами спадают на плечи. Я изучаю ее лицо: брови сдвинуты, в ясных глазах, сияющих в полумраке, читается тревога.

Жива.

Так прекрасно жива.

— Не спится?

Проходит секунда, прежде чем она качает головой, переводя взгляд на окно за моей спиной, когда нас снова достигает очередной крик. Она сжимает перила так сильно, что я задаюсь вопросом: неужели и на нее это действует? Неужели это пробуждает что-то внутри?

Она переводит дыхание, словно колеблется, а затем спрашивает:

— С тобой все в порядке?

Нет.

— Мне тоже не спится. — Я тянусь, чтобы закупорить сосуд Борга, а затем прячу его в карман. — Мах умерла, рожая Вейю, — уточняю я, чувствуя, как рвутся наружу остальные слова.

…А ты умерла, рожая Кизари.

Ее взгляд смягчается, когда она смотрит в окно, а затем снова на меня.

— Мне так жаль, Каан…

В ее голосе звучит мягкость, которой я никогда прежде не слышал. Нежность, почти осязаемая.

Так прекрасно, что причиняет боль.

— Тебе составить компанию?

Этот вопрос — словно долгожданный удар в грудь, от которого тяжесть внутри немного отступает. Словно глубоко внутри часть меня уверена: теперь, когда она здесь, рядом со мной, все будет хорошо.

— Да, Лунный свет. — Я прочищаю охрипшее горло. — Я был бы очень рад.

Я беру из миски круглый моллифрукт (местный плод), кладу на доску и рассекаю ножом пополам.

В воздухе брызжет сладкий сок, а тишина давит. Ожидающая тишина, похожая на глубокий вдох между криками Мах. Тишина, от которой зудит кожа. Мой взгляд раз за разом метывается мимо Каана, сидящего на диване, к окну, через двор — к той расхаживающей фигуре за колышущейся занавеской.

Я прочищаю горло и снова рублю фрукт, измельчая кусочки.

— Райгану не нравится здешняя дичь? — спрашиваю я, пытаясь заполнить пустоту.

Каан хмурится, под глазами залегли темные тени, которых раньше не было. Возможно, дань бессонной ночи.

— Он совсем не привередлив. Почему ты спрашиваешь?

— Заметила, он на какое-то время улетал на север, пока мы с Лири осматривали деревню. Подумала, улетел охотиться. Странно, ведь в горах еды полно.

— Вряд ли он станет охотиться в этих горах, пока Туманы так далеко на севере, — говорит Каан, закатывая рукава свободной коричневой туники. — Он едва согласился нырнуть между пиками, чтобы подобрать меня чуть раньше.