Рейв подносит к губам деревянную кружку и делает глубокий глоток, с глухим стуком опуская пустой кубок на низкий стол. Она вытирает с губ блестящие капли воды, подается вперед, устраиваясь на краю сиденья, и снова принимается за корзину с мягкими сапогами, которые одолжила ей Сихарна.

— Есть что-то подходящее?

— Пока нет. — Она вытаскивает черный сапог, с прищуром осматривает его, сгибает и разминает кожу, после чего бросает обратно в корзину. — Каблуки либо слишком толстые, либо чертовски жесткие. — Она убирает выбившуюся прядь волос за ухо и продолжает рыться, не отрывая пристального взгляда от своего занятия. Сосредоточенно.

Колено подпрыгивает в быстром, нервном ритме.

Я наблюдаю за этим, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, чтобы спрятать кулаки — они сжимаются и разжимаются. Словно это простое движение могло унять бешеный стук моего сердца.

Не помогает.

Столб Лири виден из окна слева, он возвышается над деревней. Насмешливое напоминание о том, что должно произойти. В сочетании с беспокойной энергией Рейв, которая медленно, мучительно обвивается вокруг моей груди… Я вот-вот разорвусь на части.

Рейв осматривает коричневый сапог до колена и ослабляет шнуровку настолько, что может просунуть ногу. Когда она начинает затягивать шнурки, я уже вижу, что они велики: кожа морщится при каждом сильном рывке.

— Рейв.

— М-м?

— Много тебе доводилось заниматься свободным лазанием?

Она пожимает плечами, откидывает волосы назад и склоняется еще ниже. — Достаточно.

Эта пружина внутри скручивается так глубоко, что пронзает что-то нежное и живое.

Я смотрю, как она продевает шнурки сквозь петли. — Я… знаю, ты вряд ли помнишь связь со Слатрой, поэтому мне важно кое-что тебе напомнить.

Ее спина выпрямляется, словно она готовится отразить удар клинка, направленный прямо в грудь. Хотя взгляд ее остается прикован к делу — она снова и снова затягивает шнуровку, расправляя ее вдоль голени.

— Существует негласная причина, по которой большинство предпочитает рискнуть разграбить гнездо, чем пытаться приручить взрослого дракона.

Ее поза расслабляется, будто мои слова размяли напряжение в ее мышцах. — О? — Она бросает на меня взгляд, завязывая узел, и вытягивает ногу, чтобы оценить сапог.

— Да. Связь со зрелым зверем может быть…

Она вскакивает, разминает стопу и начинает расхаживать по комнате, привыкая к тому, как сидит сапог.

— …испытанием, — продолжаю я, хотя она уделяет мне лишь малую часть своего внимания. — Открытие разума таким древним, глубоким существам… Это расширяет сознание фейри. Ожидаемо, учитывая, что нас наводняют чувства созданий, которые, как многие верят, изначально не принадлежали этому миру. Процесс, который проливает свет на наши самые глубокие, самые темные уголки. На весь тот ментальный багаж, что пылится где-то в закоулках души.

Учитывая отвращение Рейв к неудобным разговорам о ее прошлом, я ожидаю физической реакции. Вздрагивания, бегающего взгляда.

Чего-то.

Вместо этого она хватает полоску вяленого мяса Пирока со стола и впивается в нее зубами, пережевывая полный рот, пока переступает с ноги на ногу, хмуро разглядывая сапог. — Ментальный багаж — это помеха. Поняла.

— Да. — Я хмурюсь. — Рейв, могут потребоваться циклы, чтобы связь окрепла. Когда это происходит, наездник либо укрощает дракона, либо дракон укрощает его. Некоторые становятся такими же дикими, как их звери, и их редко видят снова — они почти что потеряны для своих близких.

Она вздыхает, запихивает остатки мяса в рот, плюхается на сиденье, развязывает узел и начинает торопливо вытягивать шнурки. — Просто велики, — бормочет она, качая головой. — Разочарование. Я думала, это то, что нужно.

Она либо не воспринимает это достаточно серьезно, либо слишком самоуверенна. И то, и другое может обернуться против нее и оторвать от нее кусок.

— Рейв, прошу. — Ее голова резко вскидывается, взгляд сталкивается с моим. Смягчается. — Это серьезная проблема. Особенно с учетом грядущих падений.

Ее плечи опускаются.

Она дарит мне слабую улыбку, которая не может согреть осколок ледяного страха, застрявший у меня между ребер. — Тебе не о чем волноваться. Я вернусь до того, как ленты Авроры упадут. Может, раньше.

Слишком самоуверенна, похоже. Проклятие моего существования.

— Конечно, если я смогу подняться по этому столбу, не будучи услышанной. — Она сдергивает сапог, бросает в корзину и вздыхает. — Это безнадежно. Возможно, придется лезть босиком.

Руки снова судорожно сжимаются. — В деревне, чуть ниже, есть кожевенник. Он делал все сапоги и куртки для Мах. Уверен, он сможет сделать работу в срочном порядке.

— Нет, я не могу рисковать. — Она снова запускает пальцы в волосы, дергая их. — Лири может улететь. Я упущу свою возможность.

Хмурясь, я бросаю взгляд на лестницу слева, и меня осеняет мысль.

Я отталкиваюсь от стены, пересекаю комнату и протягиваю руку. — Пойдем со мной наверх, — бормочу я, и Рейв вскидывает бровь.

— Наверх?

Я киваю.

Ее губы подергиваются, а ямочки на щеках едва заметно углубляются. — Как бы мне ни хотелось продолжить там, где мы остановились, не нужно ли мне напомнить тебе, что над этой прекрасной деревней завис неприрученный, слегка дикий Мунплюм?

Невозможно сдержать улыбку, наполняющую мои щеки, когда я беру ее за руку и веду вверх по лестнице. — Приятно знать, что ты хочешь, Лунный свет, но я веду тебя не на лежак.

— Тогда куда…

Я останавливаюсь у закрытой двери справа, поворачиваю ручку и толкаю дверь, затягивая ее в небольшую спальню, оформленную в нежных розовых, фиолетовых и голубых тонах. Здесь стоит двуспальный лежак с изголовьем в виде ластящихся драконов, а окна — лоскутное стекло пудровых оттенков — заливают комнату подростковым сиянием… Хотя я стараюсь не смотреть по сторонам. Стараюсь не впитывать это.

Пусть поглотит.

С тех пор как Ма подросла настолько, чтобы обустроить собственный дом, она мечтала о дочери. Но она не прожила достаточно долго, чтобы увидеть, как Вейя пользуется этой комнатой. И не узнала, что та ненавидит розовый цвет.

Я отпускаю руку Рейв и направляюсь к деревянному сундуку в изножье лежака, вырезанному из белого ствола плачущего виспа. Петли скрипят, когда я поднимаю крышку, открывая сокровища внутри: плащи, искусно сшитые топы и кожаные куртки — все того же мшисто-зеленого оттенка, в который она выкрасила это здание, — украшенные бледно-коричневыми пуговицами и изящной отделкой.

— Это принадлежало Мах, — шепчу я, поддевая крышку маленькой шкатулки, в которой хранятся броши для плащей и другие драгоценные украшения. Памятные вещи, которые она не успела передать Вейе.

Вещи, которые Вейя до сих пор не позволила себе принять.

Прочистив горло, я закрываю крышку, ставлю шкатулку обратно в сундук и приподнимаю стопку одежды, открывая пару бледно-коричневых сапог — до щиколоток, мягкая кожа колка податлива в моих руках. Хорошо разношенные за те фазы, что Мах проводила в юности, исследуя эти хребты.

Я улыбаюсь при мысли о том, как она носила их, взбираясь на крутые скалы вокруг деревни; волосы распущены, сердце свободно. Самый искусный мастер коричневых бусин из всех, кого я встречал, хотя она редко взывала к Булдеру, предпочитая передвигаться по его необработанным, зазубренным кряжам так, как он сам того хотел. Возможно, именно поэтому он уважал ее и так охотно склонялся перед ее редкими просьбами.

Я протягиваю сапоги. — У меня такое чувство, что они придутся тебе впору…

Рейв долго смотрит на них, снова встречаясь со мной взглядом. — Каан, я не думаю, что могу…

— Она была бы польщена, если бы ты ими воспользовалась. Как и я.

Рейв сглатывает. Наконец, она протягивает руку и берет их, глядя на сапоги и проводя пальцами вверх-вниз по перекрещивающимся шнуркам.