Вот только Фэллон там нет.

Там только я, одна, с ранами от моего побега с боем. Только я, свернувшаяся на боку и пытающаяся обнять себя, чтобы заснуть, мурлыкая свою успокаивающую мелодию снова и снова. И хотя я представляю, будто говорю с кем-то, кого обещала спасти — освободить, — я просто говорю сама с собой, давая обещание, что буду жить.

Потому что именно этого хотела бы Фэллон. О чём она попросила бы меня в этот миг, здесь, в этой снежной хижине, которую я построила достаточно большой для нас двоих… будь она на самом деле здесь. Если бы я не была вынуждена оставить её мёртвой и одинокой под фреской с нарисованными пальцами лунами, укутанной в плащ стражника, которого я забила ради железного ключа, использованного для побега.

Именно этого она бы хотела, если бы не умерла в одиночестве в той камере, пока я избивала себя до крови в бойцовой яме ради корыстных целей Аркина.

Но я больше не могу прятаться от своего прошлого; запихивать боль подальше и притворяться, будто всё закончилось иначе. Будто я оставила после себя пустую камеру и Фэллон успела увидеть одну из лун, которые она так любила, в последний раз перед смертью.

Не успела.

Я распутываю воспоминание с камня, вокруг которого я его связала, примотав так туго, что оно осталось бы навеки утопленным, не спустись я на глубину, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Я отпускаю его, позволяя ему заменить то, более мягкое, что я выстроила для себя сама. Чувствую, как боль вонзается глубоко.

Утрата.

Затем я плыву к месту, где в последний раз видела камень, похожий на кусок угля, зная, что это такое. Что он содержит в себе, стоит мне лишь дать ему пищу для насыщения. Нечто такое, от чего, как я верю, меня защищала моя Иная, выжидая, пока я стану готова встретиться с Создателем, который провёл столько времени, причиняя мне боль по указке Аркина. Нечто такое, без чего я могла бы прожить всю жизнь.

Вот только Каан обожжён и избит, прикован к креслу и стал добычей для своего жаждущего крови брата.

Вот только наша дочь лежит полумёртвая в той самой камере, которая забрала мою Фэллон.

Они — мои, я — их, и они снова увидят небо. Или, да услышат меня Создатели, мир расколется под моими пальцами.

Аркин проходит в свой покои, стены которых заслонены почти падающими кучами сокровищ, накопленных им за многие фазы. В основном это вещи, мимо которых другие жители даже не моргнули бы, наткнись они на них. Но Аркин лучше многих знает, что некоторые из самых драгоценных сокровищ мира — это зачастую то, что было потеряно или выброшено.

Забыто.

Он прячет в карман добытый медный вельд и останавливается перед приземистой клеткой, приседая, чтобы щелкнуть по металлическому пруту. Боггит, свернувшийся в глубине, вздрагивает, забиваясь ещё глубже и поворачивая голову с широкими серебряными глазами.

Несмотря на прутья, защищающие его от жаждущего крови самца, он дрожит.

Аркин тихо ухмыляется.

Он потирает руки. Ладони всё еще покалывает от удовлетворения после того, как он впервые за многие фазы облачил свою Огненную Жаворонку в броню. Он проходит через дверной проём в свой загромождённый кабинет, освещённый бушующим очагом. И замирает, видя Сериму, восседающую на бледном деревянном табурете перед его столом — спина прямая, как стрела, волосы уложены, пальто облегает тело, точно гладко выбритая шкура.

Заслышав его шаги, Серим встаёт, кружится и склоняется в низком реверансе:

— Феникс.

В течение долгого мгновения Аркин разглядывает пространство, отмечая, что пыли в воздухе стало меньше. Что на его столе прибрано, а одна из найденных им ваз теперь отполирована и демонстрирует фиолетовый букет сушёных цветов ажурного кружева — так чуждо смотрящийся в его приглушённой обстановке.

Перед его изысканным креслом стоит то, что он принимает за трапезу, накрытую блестящим серебряным колпаком, ещё один — на столе перед Серимой.

Очень самоуверенно.

Аркин обходит стол, точно пролитые чернила.

— Они не растут так далеко на юге, — мурлычет он, щелчком задевая один из цветков. Несколько лепестков отрываются, осыпая стол.

— Нет. Я сорвала их возле стены и высушила во время нашего путешествия сюда, — говорит Серим, садясь, и её тон богат слащавой преданностью. — Подарок из моего поста вашему.

Устроившись в кресле, Аркин наклоняется вперёд, чтобы пробежаться пальцами по острым зубцам своей короны, лежащей на столе, — вещи, которую он пришёл забрать по пути к бойцовым ямам. Теперь же у него чешутся руки от нежелательного присутствия восседающей перед ним самки.

— Учитывая, что это, по сути, мой пост, ты, похоже, весьма уютно устроилась.

Серим открывает рот, закрывает его. Прокашливается, наклоняясь ближе и снимая колпак с еды Аркина:

— Я думала, мы могли бы насладиться—

— Я поел.

Её щёки краснеют.

Медленно она опускает колпак обратно, складывая руки на коленях. Она переплетает пальцы, изо всех сил пытаясь не нервничать под темным взглядом Аркина:

— Простите меня, Феникс. Я предположила—

— Неверно.

Остаток предложения Серим гаснет за поджатыми губами, что-то зреет в её цепких серых глазах. Что-то, что Аркин узнаёт, — эмоция, которая часто зреет в его собственной груди, несмотря на все попытки её скрыть.

Неуверенность.

Она поднимает подбородок, сидя невероятно прямо:

— Я понимаю, что вы расстроены из-за—

— Твоего провала держать меня в курсе испытания моего Огненного Жаворонка? Её предполагаемой казни?

— Неправда, — быстро бросает она сквозь поджатые губы с горьким оттенком в голосе. — Я вычеркнула её имя из книги. Это вина других, что они не передали послание дальше.

— Вот как?

— Именно так, — огрызается Серим. — К тому же я знала, что она найдёт способ пробраться обратно. Она всегда находит.

— Любопытно, — глаза Аркина сужаются на трепещущей точке сонной артерии Серим, пока она сидит, точно статуя. — Мой Оруженосец Феникса прислал жаворонка, которого я получил совсем недавно. Доложил, что ты выглядела удивлённой, когда он лично доставил тебе мои последние приказы. Но, возможно, он ошибся? — спрашивает он, бросая ей кость, которую она жадно подхватывает — её лицо смягчается.

Осанка расслабляется.

Пусть лишь ненадолго.

— Действительно, — она издаёт сокрушённый вздох, тянясь вверх, чтобы поправить идеально уложенные волосы. — Несмотря на… обузистые замашки Рейв, это было тяжёлое время — функционировать без нашего самого острого Клинка Феникса, пока она наслаждалась своим творческим отпуском, учитывая те многочисленные приготовления, которыми вы нас заняли. — Едва заметный подъём подбородка. — Когда мы планируем начать вторжение?

Мы?

Аркин изогнул бровь, полез в карман и вытащил маленький наполненный смогом кувшинчик, который нашёл среди вещей Каана, ставя его на стол для последующего осмотра:

— После спадов лун, — мурлычет он, перебирая бусины, свисающие сбоку. Действие, которое привлекает пристальный взгляд Серим. — Как только пыль уляжется.

Спады, предсказанные на любой дей. Возможно, даже на этот дей.

Сгорая от желания закончить всё до главного события, Аркин машет рукой в сторону выхода:

— А теперь найди себе другое место. Я собираюсь устроить битву, о которой мир будет петь эонами.

Серим колеблется, её внимание мечется к другой двери. Той, что ведёт в спальню Аркина. Двери, к которой она, без сомнения, рассчитывала, что он направит её после того, как они закончат трапезу.

Кое-что, чего ей не следовало ожидать.

Как знает Аркин, ожидания часто становятся причиной великой боли и разочарования. Урок, который он усвоил, когда его Пах опустил сапог на самое драгоценное яйцо.

— А как же Рейв?

Наклон головы Аркина совпадает с тем, как огонь, извивающийся в очаге, кажется, вслушивается в разговор: