Сопение и влажные хрипы прорываются сквозь его стиснутые зубы, когда я поднимаюсь, сгребаю в кулак то, что осталось от не опаленных огнем волос, и использую этот надежный хват, чтобы вытянуть его шею. Я подношу зубчатое лезвие к его горлу — но не спереди. Движимый знанием того, что он ощутит каждый тупой срез за тупым срезом, прежде чем эта жизнь окончательно оставит его.

Вдавливая оружие в плоть, я начинаю пилить медленными, звериными движениями.

Он содрогается... корчится... бьется в моей хватке. Издает короткие, булькающие крики, которые захлебываются фонтанами крови, брызгающей на мои руки и землю.

Кипя изнутри, я продолжаю пропиливать окровавленную плоть, губы дрожат, а взгляд прикован к воюющему горизонту. К множеству драконов, сталкивающихся в дымном небе и швыряющих шлейфы пламени среди взрывов яростного дыма.

Но я думаю вовсе не о войне, пока кромсаю сухожилия Паха под угасающие звуки его булькающих криков. Я думаю лишь о тех, кого потерял, вспоминая прекрасную улыбку и теплая объятия Мах. Неистовую любовь и дикий дух Эллюин.

Обе были забраны из этого мира слишком рано.

Брызги крови иссякают, замедляясь по мере того, как я продираюсь через позвоночник, вкладывая чуть больше давления, чуть больше намерения в каждое рваное движение.

Пока тяжесть его безвольного тела не перевешивает ту малость плоти, что мне еще осталось перепилить.

Остаток ткани рвется.

Бездыханное тело Паха падает на землю с глухим стуком, мои пальцы все еще запутаны в его волосах, а разорванная плоть капает, капает, капает на его и без того окровавленную грудь.

Я отбрасываю пилу и выдыхаю, зажмурив глаза.

Часть жара покидает мои венах, зуд на кончиках пальцев утихает, мало-помалу возвращая разуму ясность, какой я не чувствовал с тех пор, как Борг рассказал мне, что Пах срежиссировал падение всей семьи Эллюин. С тех пор, как я выяснил, что породивший меня самец замышлял использовать ее как пешку для захвата власти над миром.

Я пытаюсь упиваться прохладным облегчением свершенной мести, но меня накрывает волна разочарования, когда я понимаю: это ни капли не заполнило зияющую дыру в моей груди. Напротив, эта дыра кажется еще больше теперь, когда у меня не осталось ничего, на чем можно было бы сосредоточиться.

Райган издает пергаментный звук, часть его пламени уходит из моих вздувшихся вен, пока я сглатываю и смотрю вниз. Откалываю оплавленную корону с головы Паха, находя ее тяжелее, чем ожидал. Тяжелой в руке.

Корону, которую я никогда не хотел. Ни разу. Все, чего я хотел — это Эллюин.

Ее прикосновения.

Ее любовь.

Ее прекрасные улыбки с ямочками.

Безусловную любовь Паха.

Я сжимаю губы, сдерживая дрожь, подбирающуюся к подбородку и грозящую выбить меня из колеи окончательно.

Вместо этого я сделаю мир лучше. Потому что Эллюин этого заслуживала. Потому что ее дочь этого заслуживает.

Лучше.

Я делаю два шага к Райгану. Замираю.

Медленно оглядываюсь через плечо на безголовое тело породившего меня самца, открываясь навстречу Булдеру.

Я шепчу наброшенную мелодию, опускаясь до глухой ноты, которая смягчается и округляется.

Земля содрогается, прежде чем глиняный кулак пробивается наружу подобно распускающемуся бутону, плотные пальцы разжимаются, обнажая маленькую каменную кружку, покоящуюся на углубленной ладони. Булдер выжимает из нее воду, оставляя лужицу у основания, которую тут же выпаривает солнце, — кружка светлеет, приобретая более яркий оранжевый оттенок, и каменеет.

Я бросаю голову Паха и корону, которую не могу заставить себя надеть, затем забираю кружку, любуясь ею со всех сторон. Идеально, полагаю я. По меркам гончарного искусства.

Лично мне кажется, в ней нет характера. Нет той же любви, что была в кружке, которую я слепил ему в детстве без помощи слов Булдера.

Я ставлю кружку на колени Паха, укладывая его обгоревшие и окровавленные руки вокруг нее.

— Попробуй разбей это, — бормочу я, подбираю его голову и корону, после чего направляюсь к Райгану, не оглядываясь.

Лишь устроившись между крыльями своего дракона, я призываю его к пиршеству.

— Ради моих Создателей, блять, — выплевывает Пирок, развалившись на диване. Прижав подбородок к тяжело вздымающейся груди, он наблюдает, как Роан ковыряется в застрявшей глубоко в грудной мышце булавке. — Я думал, ты в этом хорош. Каан не издал ни звука, когда ты вытащил его хреновину.

— Я вообще-то делаю все абсолютно так же, — со вздохом отвечает Роан. — Ты же, напротив, вертишься гораздо сильнее, чем он.

С противоположной стороны дивана, похожего на крюк, я бросаю взгляд на люк в потолке. Он со стуком захлопнулся после того, как Каан взлетел по винтовой лестнице в тот самый момент, когда Роан закончил вытаскивать иглу из его руки.

По дороге назад не было сказано ни слова. Даже когда мы вошли в спасительное укрытие дерева. Но я физически ощущаю их здесь, застрявших между нами. Осязаемых, как взрывоопасная ярость, бурлящая за ребрами и нарастающая с каждым новым воспоминанием о чертовой записке, что все еще лежит у меня в кармане.

Приказ убить сидящего со мной рядом на полу по-турецки юнца, на коленях у которого пристроился детеныш, размахивающий кусочками кровавого мяса, которое дракончик пытается поймать прямо в воздухе, несмотря на то что его глаза все еще плотно срослись. Вероятно, именно поэтому он чуть не откусил ребенку палец.

Как он вообще может представлять угрозу для Расцвета?

Ребенок?

Я заправляю за ухо свежевымытые волосы и наклоняюсь ниже над ведром мыльной воды, с особым энтузиазмом затирая куртку.

Единственное, что я доставлю Серим и Фениксу — это возмездие в виде клинка, вонзившегося по самую рукоять в их сердца. Я потеряла всякую веру в них, в это дело. Я ничуть не удивлюсь, если Расцвет в полной безопасности. Если все это — лишь толстый слой манипуляций. Уловка, чтобы...

Я не знаю. Но я это выясню.

— Нет уж. — Я поднимаю глаза и вижу, как Пирок выхватывает тонкие щипцы. Устроившись сидя, он откидывает со лба грязные волосы и тычет окровавленным инструментом в брата. — Отвали, неуклюжий ублюдок. Я сам.

Роан склоняет голову набок, словно ищет терпения в завитках древесного узора на потолке. — Я почти справился.

Фыркнув, Пирок вгрызается зубами в пробку фляги, срывает ее и отплевывает в сторону. — Единственное, с чем ты почти справился, так это с моим кулаком в твоем лице. — Он делает жадный глоток того, что, судя по всему, является половиной содержимого фляги. Шипит сквозь зубы, прижимает подбородок к груди и снова принимается ковыряться в ране.

Роан разводит руками. — Ладно, пойду приготовлю настойки, чтобы ты сам себя зашил.

Пирок бросает злобный взгляд на брата, который уже спускается вниз по лестнице. Бормоча что-то под нос, он возвращается к делу, а я тем временем погружаю куртку в воду. Продолжаю выскребать скопившуюся грязь между крошечными коготками чешуек Райгана, усыпавших одежду, и попутно гадаю, все ли братья ведут себя подобным образом.

Сама не знаю, отчего эта мысль заставляет что-то глубоко внутри… заныть.

Люк приподнимается.

Каан спускается по винтовой лестнице все в тех же забрызганных грязью штанах, которые облепляют его мускулистые бедра, как вторая кожа. После вмешательства Роана с щипцами он остался с обнаженным торсом, и судя по всему, оттер большую часть грязи с рук и туловища едва пригодной для этого тряпкой.

Еще шаг вниз, и появляется его лицо — в основном чистое, хотя в распущенных волосах и бороде все еще серебрятся грязевые разводы, а глаза при взгляде на меня кажутся угольно-черными, подчеркнутые тенями.

Поражающими меня.

Что-то капает на ступеньку, на которой он замер, и мой взгляд опускается на багровую кляксу. Поднимается снова к разодранной коже на костяшках его правой руки.