Пирок хмурится, глядя на предмет, и пожимает плечами, водружая его себе на голову.

— Если она так важна, нечего ей висеть на крючке и пылиться.

Он только опускается на колени у стола, как дверь снова распахивается, обдавая нас порывом ветра и снега.

Мы все смотрим, как Роан входит в прихожую с оранжевым пером в зубах, треснувшими очками, сдвинутыми на кончик носа, и глазами, устремленными в Книгу Пустоты, раскрытую поверх перчаток. Он пинком захлопывает дверь, машинально сбрасывает уже развязанные сапоги и, словно беспризорник, бредет к кухонной стойке — грязный подол его безразмерного белого халата волочится следом.

Он отодвигается табурет, усаживается с книгой, распластанной на столе, достает из кармана блокнот, открывает его и что-то записывает, прежде чем вернуться к изучению страницы.

Ни «привет».

Ни «пока».

Даже ни одного взгляда в знак признания.

Ну ладно.

Мы молча возвращаемся к игре.

— Все правила поняли? — спрашивает Пирок, прежде чем очередной крик проносится по комнате, переходя в стон, от которого мурашки бегут по коже. — Двойки, четверки и шестерки, — добавляет он, на что Каан и я отвечаем одним и тем же проклятым словом.

— По рукам.

Хищники гогочут и воют где-то в далеком мраке, их крики эхом разлетаются над снежными равнинами и сверкающими ледяными пластами — лишь редкие острые скалы, пробившиеся из-под земли, помогают мне осознать масштаб пустоши. Понять, какое расстояние я преодолела.

И сколько мне еще предстоит пройти.

Дрожь пронизывает тело.

Здесь мир больше, жесточе. Один неверный шаг — и я погребена в тисках между этой бесплодной пустыней и темным, изрытым лунными кратерами небом. И пусть я заслужила это сполна, мне еще многое нужно сделать.

Но сначала…

Я подношу велд (магический фонарь) Каана к своему обнаженному, пульсирующему плечу. При свете осматриваю безобразный рубец из розовой кожи, который я прижгла четыре дея назад, стараясь, чтобы рука не дрожала. Лихорадка, кипящая в крови, не помогает. Как и томительное предвкушение того, что мне предстоит.

— Д-д-да к черту все, — бормочу я, решая, что лучше сначала резать, а потом думать. В любом случае, придется копаться, пока не найду то, что внутри меня осталось. Боль будет одинаковой, куда бы я ни вонзила нож.

Перекладываю велд в другую руку, когда очередной вой дразнит меня.

Я осматриваю окрестности, глядя поверх черных камней, торчащих из земли, как гнилые зубы, в сторону стены белого цвета, возвышающейся над равниной, словно постоянная угроза.

Миэль эт Муэм (Miel Et Muíem) скрывает от меня вид на яркий горизонт, перекрывая путь к Тени. Не то чтобы я верила, что смогу добраться туда после того, как Барон погреб себя в небесах. Никто не выживет на равнинах Эргор без верхового животного. Припасов. Укрытия. Я умру от голода раньше, чем подойду достаточно близко к границе, чтобы открыть связь с Зехи и позвать его, не рискуя его благополучием. Но те Туманы…

Возможно, они — ответ на все вопросы.

Если я пройду сквозь них, скорее всего, лишусь души. Не самый лучший способ уйти. Но если удастся подобраться достаточно близко, чтобы привлечь внимание одного из обитающих там беспризорников, они, возможно, согласятся передать послание Боргу; подготовиться к тому моменту, когда Каан решит откупорить следующую склянку.

Отличный план. К несчастью, ветер, свистящий за камнем, где я укрылась, постоянно мешает добраться до Туманов.

И к тому же, я почти уверена, что умираю.

Стиснув зубы, я двигаю плечом, используя мучительный приступ боли, чтобы нащупать точное местоположение того, что я оставила внутри, прежде чем прижгла рану. Если удастся извлечь это, жар может спасть. Я выживу достаточно долго, чтобы добраться до Туманов.

И искупить вину.

Правая рука дрожит, сжимая нож — рана все еще ноет, сил не хватает даже на то, чтобы нормально сжать пальцы. Одно дело — полоснуть себя по коже. Другое — делать это онемевшей рукой, но выбора нет.

Я приставляю кончик лезвия к сморщенной плоти, сжимаю зубы и давлю, затаив дыхание, пока острая сталь разрывает кожу и уже измученную мышцу. Словно тычешь в кусок вареного мяса, чтобы проверить, остался ли внутри сок.

Не мой сок. Но, учитывая пульсацию в этой области, я не удивлена, видя, как вокруг серебряного лезвия пузырится желтый гной, стекая по груди вслед за хлынувшей кровью.

Несмотря на желание закричать, я задерживаю дыхание, не желая привлекать хищников, рыскающих поблизости.

Не хочу облегчать им задачу.

Рука с велдом дрожит так сильно, что я чуть не роняю его. Темнота застилает углы зрения, но я продолжаю давить, пока лезвие почти не выходит с другой стороны.

Вытащить его труднее — словно скребешь по грубому зерну. Боль такая, что голова откидывается назад, ударяясь о камень, а горло едва не издает сдавленный стон.

Лезвие выскальзывает.

Я обмякаю, содрогаясь так сильно, что едва не заваливаюсь на бок, позволяя кинжалу выпасть из влажных пальцев. Не даю себе ни секунды на передышку или раздумья, прежде чем срываю перчатку с правой руки и вонзаю два пальца в истерзанную плоть.

Время плывет, пока я закрываю глаза и копаюсь в ране, стараясь отстраниться от боли, голова становится легкой.

Холодной.

Даже вой стихает, словно хищники уходят прочь. Или это просто желаемое за действительное.

Мой палец задевает что-то острое, наполняя сердце надеждой.

Я поддеваю предмет другим пальцем, подцепляю и тяну. Осколок черного камня выходит наружу.

Мгновенное облегчение накрывает меня, я сглатываю рыдание. Чувство недолговечно: мой взгляд перемещается с окровавленного осколка на Туманы — они внезапно оказались еще дальше. Словно Клод только что выдохнула мощнейший порыв ветра и отнесла их почти за край горизонта.

Нужно чудо, чтобы дойти до них до того, как я умру от голода или стану добычей. Осознание этого давит, словно каблук сапога, вминающий меня в снег, и из груди вырывается жалкий всхлип, от которого хочется ударить саму себя.

Зрение мутится, голова падает назад, тепло, утекающее из плеча, дарит тихое утешение в этом ледяном мире черного и белого. Словно мягкое объятие, пока смерть тихо берет тебя за руку и слегка тянет за собой.

Рано, Вейя.

Еще.

Чертовски.

Рано.

Я рычу, рывком выпрямляясь.

Очередной вой разрывает тишину равнин, ему отвечает зверь, кажется, с другой стороны.

Возможно, они окружают…

Замечательно.

Не сомневаюсь: если сосредоточусь, то увижу того, кто охотится на меня. Вероятно, притаился в снегу, подбираясь ближе с каждым ударом моего сердца. Но они не получат меня, пока я не исправлю хотя бы что-то из содеянного.

Я подношу велд к кровоточащей ране, пока пламя не касается плоти.

Тает.

Я сдерживаю крик, содрогаясь от приступа боли.

Убедившись, что рана прижжена, опускаю руку и делаю рваный вдох. Давлюсь едким запахом жареной плоти.

Прячу драгоценный велд в карман и шарю в поисках клинка. Сжимая рукоять, прислоняюсь головой к камню и жду — решив зарезать любого, кто попытается меня съесть. Даже если я доживу до того, как Ленты Авроры поднимутся вновь, пришло время ветрам перемениться.

Чтобы Туманы дрейфовали ближе.

Чтобы я смогла передать послание Каану, не умерев прежде. Кто знает, какие проблемы возникнут, когда моя душа покинет это тело. Как трудно будет передать знания.

Сказать брату, что у него есть дочь.

Я не могу вернуть отнятые жизни или исправить королевство, которое обрекла, но могу сделать это.

Я могу все исправить.

Еще один отдаленный вой проносится по коже.

Я поворачиваю голову вправо и осматриваю окрестности, замирая, когда взгляд упирается в темное углубление в зазубренной расщелине у подножия горных хребтов. Скорее всего, один из многих давно забытых входов в древний лабиринт, созданный еще до того, как люди научились строить наземные города с более чистым воздухом и доступом к нашим привязанным драконам.