— Не особо. Момент был мимолетным. Скорее чувство, чем что-то еще.

Ложь срывается с ее языка слишком легко, но то, как закрывается ее тело, противоречит словам — плечи подаются вперед, подбородок опускается. То, как она прерывает зрительный контакт, прежде чем преподнести эти слова, словно ложку сладкого сиропа.

Я не принимаю это на веру. Двигаюсь вперед, пока не встаю прямо за ее спиной, и тянусь, чтобы закрыть кран. Затем беру ее руку в свою.

Я тяну — она не двигается.

Тяну снова.

На этот раз она идет — возвращается со мной к лежаку, где ложится на бок, отвернувшись от окна. Странно, учитывая, как она любит снег.

Я снимаю с нее сапоги, укладываюсь позади, а затем притягиваю так близко к груди, что могу следить за каждым ее медленным вдохом, окутывая руками и всем телом. Хоть она и обмякает, переплетая свои ноги с моими, тяжелое молчание заполняет комнату.

— Хочешь поговорить о…

— Это уже ушло, — говорит она монотонно. Словно дерево, с которого содрали кору.

Ушло…

Утверждение впивается когтями глубоко внутрь.

Я снова закрываю глаза, даю себе минуту, чтобы совладать с собой, прежде чем поцеловать ее в макушку. Понимаю: говорить ей правду о прошлом бессмысленно, когда она, похоже, сама пытается откопать ее. Может, глотает по одной едва перевариваемой истине за раз, ровно столько, чтобы не захлебнуться.

Вместо этого я прижимаю ее крепче, чем когда-либо, и напеваю Песню Тихих Солнц, пока снег колотит в оконные стекла, а холодные тени в комнате кажутся гуще, чем прежде. Словно смыкаются вокруг нас.

Или, может, дело не в тенях, а в откровении, что она все еще любила меня. То, что жаворонок, оставленный в моем люксе, не удосужился повторить.

Она. Любила. Меня. И все же вернулась в Тень.

Связанная с моим братом.

Консумировав брак.

У этой загадки лишь один ответ, очевидный по тому, как она отвела взгляд, прежде чем солгать мне сейчас, превращая то, что выкопала, в нечто более приятное на вкус.

Жаворонок Эллюин был ложью, в которую я слишком легко поверил, — попыткой защитить меня от чего-то, что она явно сочла хуже разбитых сердец. Меньшее из двух зол.

Так что же это было?

Мучительная мысль завязывает внутренности узлом, пока истощение, наконец, пробивается сквозь действие ягод джитунга, которыми Роан меня напичкал, и утягивает в темноту.

Моя ржавая металлическая миска скользит между прутьями, еда расплескивается по сторонам, пока посудина с грохотом не останавливается — почти пустая, оставляя за собой лишь горстку серого мяса и крошки плесневелого хлеба.

Забившись в угол камеры, я широко улыбаюсь. Совсем не искренне.

— Спасибо! — щебечу я вслед мужчине в маске, который проносится по темному туннелю за решеткой моего заточения.

Хорошие манеры важны. Особенно когда очарование охраны может оказаться моим единственным шансом на свободу.

Неважно, что мне чертовски хотелось бы проклинать этого ублюдка до тех пор, пока у него кровь не закипит в жилах за всю ту дрянь, что мне приходилось жрать. Если мое счастливое маленькое спасибо заставит его хотя бы замедлиться, бросить взгляд, хотя бы разок вдохнуть воздух в мою сторону… это уже шанс.

Я наблюдаю за ним сквозь прутья своей камеры, затем следующей, еще одной, чувствуя, как надежда угасает, когда он скрывается из виду.

Черт.

Я начинаю считать — от одного до пятидесяти. Жду, чтобы убедиться: он ушел. Только когда я уверена, то приподнимаю обтрепанное одеяло, накинутое на плечи, и показываю маленького жаворонка, лежащего на боку в нише, созданной моими свернутыми ногами.

— Попробую еще раз в следующий обход, — шепчу я. — Но, черт возьми, ты должна нырять быстрее, когда слышишь его приближение. Он чуть не увидел тебя. Это был наш самый опасный момент.

Она виляет хвостом, словно говоря: ну… зато не увидел же, та-а-ак что…

Я вздыхаю, беру ее на ладонь и подношу к самому лицу, пока ее клюв почти не касается моего носа. — Если возникнет опасность, ты должна улетать так быстро, как сможешь. Понимаешь?

Она не двигается. Молчаливый протест, который впечатлил бы меня в других обстоятельствах. Но сейчас речь о ее безопасности.

— Я серьезно.

Ни малейшего движения.

— Ты слишком упряма для своего же блага.

Буквально.

Я подношу ее ближе, хмурясь, пока разглядываю ее разрывы, пятна, зазубрины на клюве. — Это ты так умудрилась стать такой побитой и окровавленной? Из-за упрямства?

Она шевелит крыльями.

По крайней мере, она честна с самой собой.

Она повторяет движение, на этот раз гораздо активнее, хлопая крыльями. Понимаю, что она совсем не была честна, а просто просилась поиграть.

— Ладно, ладно. Но только потому, что ты так мило просишь, — бормочу я, высоко поднимая ее, и замираю. — Вообще-то, сначала тебе нужно нормальное имя. — Я снова подношу ее к лицу. — Я не могу вечно называть тебя маленьким жаворонком. Ты больше, чем просто жаворонок. Ты —

Следующее слово застревает глубоко в горле.

Я прочищаю его, улыбаясь ей, лежащей на боку у меня на ладони.

— Особенная.

Она так долго не двигается, что я начинаю гадать, ответит ли она вообще. Но затем, одним взмахом крыльев, она разворачивается, демонстрируя буквы на боку своего плиссированного брюшка:

Ней

— Это ты? — Я поворачиваю руку так, чтобы она снова смотрела на меня. — Хочешь, чтобы я называла тебя Ней?

Она хлопает крыльями, всего один раз. Это похоже на кивок.

Ком в горле становится таким плотным, что трудно сглотнуть.

— Ну, хорошо, тогда. — Я прочищаю горло и поднимаю ее повыше. — Готова, Ней?

Снова подергивание.

Я набираю полные легкие воздуха и дую на нее с такой силой, что она слетает с ладони и кувыркается в воздухе. Наконец, она расправляет крылья, выравнивается и начинает кружиться в радостном полете, отчего мое сердце сжимается от боли.

— Ты такая чудесная крошка, — шепчу я, наблюдая, как она танцует среди лун, нацарапанных на потолке — большинство из них черным углем, лишь чуть темнее самого камня.

Но я их вижу. Могу различить созвездия давно погибших драконов.

Ней натыкается на рисунок Слатры (Slatra), и все связки в груди натягиваются так сильно, что, кажется, я сейчас лопну.

Закрыв глаза, я прикладываю руку ко лбу и касаюсь Эфирного камня.

— Hov ahka nuieljuak. Hov-at haquil. Nuieljuakui taf maruli.

Я люблю тебя. Я здесь. Ты не одна.

— Fuirten looik-whíle hov.

Я выживу.

Я смотрю вниз на еду, разбросанную по полу, и живот скручивает от боли.

Похоже, пора, черт возьми.

— О, посмотрите на это! — Я шаркаю вперед, чтобы осмотреть свое скудное подношение, которое за этот дей обзавелось еще парой пятен плесени. — Целый банкет! С чего бы начать? — Я подбираю твердый кусок теста, которым можно было бы ранить человека, если швырнуть посильнее. — Буханка луита? С… — я разламываю ее, обнажая внутри зеленые прожилки плесени, — кусочками фруктов нуи! Какое угощение. А еще жареные в сахаре корни канита на гарнир? — говорю я, размахивая палкой, которая подозрительно напоминает чей-то вареный палец. — Мое любимое.

Как всегда, Ней игнорирует меня, пока я играю в эту игру: «убеди себя, что не собираешься съесть что-то протухшее». Я ее не виню. Испанский стыд — тяжкое бремя.

Я уже почти убедила себя, что у меня текут слюнки, когда тянусь за куском мяса с пола —

Я замираю, взгляд цепляется за осколок кости, торчащий из серой плоти.

Смешок вырывается наружу, хотя я тут же прижимаю ладонь ко рту, чтобы подавить звук.

Надо было поблагодарить того дурака, который швырнул мне миску, с куда большим энтузиазмом.

Я хватаю мясо, зубами отрываю кусок, пережевываю дикий привкус и заставляю себя проглотить, отчего желудок скручивает. Уверена, Пах пришел бы в ужас, увидев, как я ем — с грацией дикого зверя.