Уверена, это самое трудное, что я когда-либо делала.

Наконец стражники лавиной появляются в поле зрения — каждый облачён в чёрный плащ и одинаковую бронзовую маску с загнутым клювом. Их достаточно, чтобы повалить дракона.

Определённо пришли за мной.

Я оглядываю растущий отряд, остановившийся перед прутьями моей камеры, но Аркина не вижу, и тяжёлый груз спадает с плеч.

— Потанцевать пришли? — спрашиваю я с легкомысленной ноткой в голосе.

Ложь, в которую я себя облекаю.

Двое стражников выступают вперёд: один несёт новые кандалы, увешанные цепями, другой — ключ, подозрительно похожий на тот, что я украла в прошлый раз, когда удостоила своим присутствием это грёбаное место.

Я бросаю на него один взгляд и выгибаю бровь.

— Последнему стражнику, который сунул в мою сторону такую штуку, я вырвала сердце и запихнула его ему в рот. Потом клювом его маски содрала с него кожу, как с эаля, вытащила кишки, обмотала ими шею и повесила его на этом самом пруте. — Я постукиваю ногтем по упомянутому пруту. — Предупреждаю заранее.

Напряжённая пауза.

Кто-то сзади прочищает горло, а коренастый стражник с ключом подходит ближе и вставляет его в замок.

— Твой погребальный костёр, — бормочу я, высматривая хоть какое-нибудь оружие. И не удивляюсь, когда ничего не нахожу.

Сила в количестве. Похоже, они готовы на всё, лишь бы доставить меня из одной точки в другую невредимой.

Интересно, что чувствуют эти ублюдки, зная, что их послали сюда в качестве жертвенного мяса?

Замок с лязгом открывается. В тот же миг кто-то откидывает крышку уилда и с шипением произносит огненную фразу, от которой что-то внутри меня увядает.

Из инструмента вырываются ленты пламени и так быстро обвиваются вокруг моего тела, что я едва успеваю моргнуть, прежде чем оказываюсь в огненной хватке, чьи языки подбираются слишком близко к коже. Та же извивающаяся сила мечется и внутри меня, приняв облик дикой паники.

Застыв неподвижно, словно статуя, я рычу, смутно осознавая крики Вейи. Как она стоит у прутьев своей камеры и колотит по ним миской.

ЛЯЗГ

ЛЯЗГ

ЛЯЗГ

На моих запястьях и лодыжках защёлкивают дополнительные кандалы, а другие отстёгивают, освобождая меня от цепи, прикованной к полу. Но, насколько я поняла из наблюдений, лишь по-настоящему искусный носитель красной бусины способен заставить свёрнутую верёвку пламени двигаться в нужном направлении, не теряя формы. Значит, есть шанс, что они не смогут удерживать её на протяжении всего пути.

Я насыщаюсь вспыхнувшей надеждой и жду. Всё тело напряжено, пока я пытаюсь успокоиться. Превратить разум в толстый щит, от которого отскочит этот грёбаный жар.

Напряжённые мгновения отсчитывают удары…

Огонь гаснет, оставляя после себя ленту медленно рассеивающегося дыма.

Я срываюсь с цепи: локти врезаются в груди и маски, с грохотом падающие на пол, выбитые зубы выплёвываются вместе с брызгами крови.

Чьё-то лицо вминается от удара моего лба.

Я впиваюсь зубами в шею носителя красной бусины; кровь хлещет мне в рот, пока я отрываю кусок плоти и выплёвываю его в сторону.

Прорвавшись через открытую дверь, я обматываю цепи вокруг чьего-то горла, и густые удушливые хрипы звучат для меня музыкой. Хотя приятный хруст ломающейся шеи, конечно, превосходит всё.

Он и правда заставляет меня танцевать, несмотря на назойливые оковы.

Ещё одно лицо вминается — на этот раз от удара локтем. Под моим сапогом ломается бедренная кость, а я орудую кандалами как молотом, раскалывая кому-то череп, затем резко разворачиваюсь и повторяю тот же трюк с другим ублюдком, подкрадывающимся сзади.

Я замечаю низкорослого хранителя ключей, который звенит при каждом шаркающем шаге, прячась за одним из товарищей и используя его как живой щит.

Ты мой, кусок дерьма.

Сломав ещё одну шею, я хватаю хранителя за маску и срываю её, обнажая щёку, покрытую красными пятнами. Вонзаю в неё ногти, уже готовая содрать с него лицо, когда что-то твёрдое врезается мне в висок.

Вспышка боли ослепляет, но длится недолго — её смягчает холодная тьма, нахлынувшая со всех сторон.

Я падаю как камень.

Я просыпаюсь с ледяным рёвом, застрявшим в горле, и силой подавляю его, дико озираясь по сторонам. Оглядываю массивный каменный стол перед собой — длинный, вытянутый влево — заваленный ржавыми кувшинами, украшенными изысканной резьбой тарелками с горами еды и десятками кривых, сломанных или потускневших канделябров. В каждом из них торчат свечные столбы, оплывающие воском, с извивающимися языками пламени на вершинах. Вместе они озаряют стол угрожающим оранжевым отсветом, бунтующим против холодного, давящего мрака пиршественной пещеры, которую я знаю слишком хорошо.

Вытравив из себя дикий страх, я пытаюсь разогнать остатки тумана в голове, щурясь сквозь лес огней, познавших вкус моей кожи. Сосредотачиваю всё своё внимание на присутствии, которое ощущаю по ту сторону стола, и смотрю прямо в вулканические глаза, пылающие под насупленным, покрытым капельками пота лбом —

Свеча передо мной вспыхивает и гаснет от моего морозного, жалкого выдоха.

Каан.

Создатели, нет…

Я с ужасом рассматриваю цепи, опутывающие его тело и плотное каменное кресло, к которому он привязан. Цепи толще его бицепсов — вроде тех, что используют, чтобы удерживать драконов, пока из них цедят кровь в землю, — испещрены светящимися рунами, которые будто мерцают при каждом напряжении его бугрящихся мышц.

Мой отчаянный взгляд замирает на колотых ранах на его руках — похожих на те, что разрывали до мяса, а потом кое-как зашили. Переметнувшись к глубокому порезу на голове и запекшейся крови, размазанной по стороне его избитого лица в синяках, моё внимание фиксируется на рте, заткнутом кляпом — черным штрихом, перечеркивающим его профиль.

Поднимаю взгляд, и моё сердце рвётся в клочья при виде нежности в его глазах. Отчаянного страха, направленного на меня.

Я рычу, пытаясь вырваться из кандалов, стягивающих запястья за каменной спинкой моего кресла, — холодные оковы сжаты настолько тупо, что сдирают кожу. Пытаюсь брыкаться, но ноги точно так же скованы и прикованы к полу.

Чёрт.

Я открываю рот, чтобы сказать Каану, что мы найдем выход — что я уже выбиралась раньше, а значит, это возможно, — как вдруг по спине пробегает холод, вздымая волоски на затылке.

Сама моя суть сжимается, скручиваясь в тугой мускулистый узел. Глаза Каана больше не мягкие и уязвимые — они горят обжигающей яростью, направленной на самца, которого я ощущаю за своей спиной.

Король-падальщик.

Дирижёр моих кошмаров во время сна.

Его зловещее присутствие терзает каждый нервный конец, словно Клод в притяжении голодного пламени. Я слишком хорошо знакома с его садистской жаждой доводить жертву до ничтожества.

Мне хочется кричать. Сказать Каану, чтобы он держался спокойно, хладнокровно и не давал ему поводов для охоты. Но я не могу даже привлечь его внимание и не способна заставить себя шевельнуться — настолько я оцепенела в этой гнетущей атмосфере рядом с самцом, знающим каждый слабый шов в моей душе.

Который сам и ослабил эти нити, чтобы сделать их такими.

Протянув руку над моим плечом, Аркин ставит на стол потускневшую тарелку, выставляя напоказ свою кисть — жилистую. Погрызенную.

Способную на чудовищные вещи.

Моё сердце глухо колотится, пока я смотрю на неё; наблюдаю, как он крутит тарелку, пока она не оказывается ровно там, где он задумывал.

— А-а-а, вот ты и проснулась, — голос Аркина настолько обжигает мои нервы, что мне стоит огромных усилий не вздрогнуть, а к горлу подступает желчь, когда тыльная сторона его ладони поглаживает линию моей челюсти. Невнятные звуки Каана вырываются с нарастающей силой. — Как мило с твоей стороны проснуться ради меня.

Яростный гул бьющих крыльев оглушает воздух, после чего сверху раздаётся точёный визг.