Последняя причина для его биения исчезла.

Слатре не нужно зрение, чтобы почувствовать направление ко дворцу; каждое молочное пятнышко в её глазах — это вспыхивающее сознание далёких сородичей, помогающее ей набросать очертания мира. Даже без них обезумевшая Богиня Воздуха издаёт достаточно звуков, чтобы обрисовать всё в мельчайших подробностях, хлеща по душераздирающим контурам происходящего.

Павших драконов.

Раздора.

Смерти.

Слатра врезается во дворец когтями вперёд, вонзаясь в карнизы и стены, построенные, чтобы выдерживать мощь дракона. Они крошатся под её бешеной хваткой, пока она карабкается навстречу кровавому запаху Эллюин, прокисшему от агонии её последних мгновений.

Добравшись до открытого прохода, Слатра вырывает огромные куски из строения. Вгрызаясь в него, точно в свежую добычу. Взмахнув головой, она сбрасывает ещё один кусок размером с дом на город внизу — не то чтобы её волновало, куда он упадёт. Её заботит лишь то, что она должна благополучно добраться до своей Драгоценной Малышки; предсмертные мысли Эллюин яростным эхом отдаются в сердце Слатры. Трагедия, которую она клянётся исправить каждой частицей своего существа.

Она протискивает коготь, плечо и голову в зубчатую дыру, принюхиваясь. Вбирая запах всего, что произошло с тех пор, как её прогнали от гнезда Эллюин.

Она тянется к её телу—

Пронзительный плач дитя Эллюин вонзается занозой в её душу.

Рыча, она резко поворачивает голову на звук, обнюхивая самца, сжимающего малышку в дерзком, жадном объятии.

Использующего её как щит.

Дитя, чьим благополучием Слатра уж точно не рискнёт, даже чтобы поразить… его.

Она раскрывает пасть. Позволяет Тайроту Вейгору увидеть клубящееся пламя, сидящее у неё на языке и хлещущее между зубами. Питается паническим грохотом его сердца, отдающимся эхом, подобным рёву, в её чутком слухе, гадая, сделает ли он с ней то же, что сделал с её Драгоценной Малышкой.

Посмеет ли он.

Возможно, он чувствует назревающую бойню, которую высвободит, если попытается помешать Слатра добраться до тела Эллюин, потому что его губы остаются плотно сжатыми.

Слатра переключает внимание. Мягко тычется носом в бок Эллюин, обнюхивая острый кусок камня, всё ещё торчащий из её груди.

Тихий скулящий звук поднимается по её горлу.

Осторожно она снимает Эллюин с осколка. Сломленную и безвольную, слишком легко складывающуюся в чаше большого когтя Слатры.

Её внимание снова переключается на самца, вцепившегося в дитя, которое ему не принадлежит, пока она прижимает Эллюин к своей груди, снова рыча. Излучая тихое обещание, что время Тайрота придёт.

Она позаботится об этом.

Она отступает куда деликатнее, чем появилась, запрокидывая голову к небу в тот миг, когда освобождается из логова, слишком сильно пахнущего концом её Драгоценной Малышки. Её огненным духом, бушевавшим до самого последнего вдоха.

Мир нуждается в ней, но он ещё не настолько сломлен, чтобы осознать это.

Слатра поднимает крылья и разжимает хватку на осыпающейся башне, взмывая в небо — её молочные глаза устремлены на прекрасную спящую Аллюм, обернувшуюся вокруг погибших сородичей Эллюин.

И она летит. Вверх к ним, так, как представляла себе много раз с тех пор, как наблюдала, как Аллюм сворачивается в клубок и отпускает жизнь. Она просто никогда не думала, что всё будет именно так. Что она будет подниматься с такой печалью в сердце, сжимая свою Драгоценную Малышку… теперь уже не такую маленькую.

Со своей собственной Драгоценной Малышкой.

Она летит, пока атмосфера не становится холодной и тихой — слишком далеко для Клод, чтобы обитать там, — и делает свой последний вдох до того, как гравитация теряет над ней свою хватку. Она пикирует достаточно близко, чтобы провести хвостом по крошечному крылу Аллюм, а затем сворачивается.

Обернувшись вокруг Эллюин, словно баюкая самое драгоценное яйцо, она находит тихое место среди множества своих возлюбленных предков…

Вот только она не отдаёт себя смерти.

Вместо этого она развязывает ту серебряную ленту, вплетённую в волокна её души, нежно распутывает каждую свободную нить, пока та не превращается в беспокойный клубок, пульсирующий самой сутью бытия. Затем она вытягивает его из-за своих рёбер.

Сажает его глубоко в грудь Эллюин.

И хотя он исчезает, поглощённый смертельной бездной внутри её Драгоценной Малышки, она находит тихий покой в надежде, что он пустит корни. Что он вырастет и будет пульсировать жизнью, чтобы у Эллюин появился шанс вернуться к своей собственной Драгоценной Малышке.

Чтобы у неё был шанс сказать ей, что она её любит.

С этой надеждой, пылающей в её сознании, Слатра испускает свой последний ледяной выдох на лоб Эллюин, прежде чем её тело обращается в камень.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что нахожусь в чаше когтя Слатры, защищённая её крылом; её тело обернуто вокруг меня, точно луна. Морозные объятия, призванные бороться с жаждой крови, пробивающейся сквозь меня густыми, обжигающими толчками.

Тайрот Вейгор убил меня. Вырвал мою новорождённую дочь из моей груди. Нацепил диадему на её лоб — бремя, принадлежавшее мне.

В этом мире нет силы, достаточно великой, чтобы он мог за неё спрятаться. Я отомщу. За Каана.

За Кизари.

За Слатру.

И за себя-мать-его-саму.

Серим продвигалась сквозь ледяной смог — оазис выдержки и статности среди тусклого хаоса окружающего её разорения, плотно запахнув вокруг тела плащ с фиолетовыми кисточками. Она то и дело бросала взгляды то на крошечное металлическое приспособление в одетою в перчатку ладони, то на усыпанное лунами небо, едва различимое сквозь дымку, с каждым резким шагом по снегу сверяя своё местоположение.

В её серых глазах горел суровый блеск, который Клод определенно заметила, пронесясь совсем близко, чтобы разглядеть получше, прежде чем порхнуть прочь.

Любопытно.

Это любопытство лишь возросло, когда Серим с щелчком закрала приспособление, убрала его в карман и опустилась на колени в припорошённый пеплом снег поверх безымянной могилы — ровно в том месте, на которое указала мискунн, — принявшись копать руками.

Ей не потребовалось много времени, чтобы сгрести кучу окровавленного снега. Чтобы обнажить два тела.

Серим сделала паузу, сдёрнула шарф с губ и тяжело вдохнула воздух, всё ещё отравленный пылью и обломками, хотя его уже не хватало для того, чтобы забить лёгкие, пока она жадно делала глубокие победные вдохи.

Она улыбнулась так широко, что её клыки блеснули, заметные любопытному Создателю, кружившему неподалёку в вихревых потоках, подлетая ближе — слишком зацепленному интригой, чтобы переключить внимание на что-то другое.

Серим продолжала копать, вкладывая всё тело в это движение; пряди её безупречно уложенных волос выбивались из причёски. Наконец она обнажила достаточное количество тела Аркина, чтобы схватить его промёрзшую руку и с рывком, рывком, рывком вытащить его из остатков снега, цедя сквозь сжатые губы.

— Ты — тяжёлый — лживый, бесполезный мешок — со стервозным дерьмом, — процедила она, вытаскивая его застывший труп и голову из снежной могилы, подальше от рыжеволосой самки, намертво застывшей среди снега… запечатывая судьбу бедного существа.

Гарантируя, что и она не восстанет из пепла.

Серим вздохнула, вытирая пот со лба, и опустилась на колени подле изуродованного трупа.

— Я никогда не работала так усердно, как ради тебя, и ты только посмотри, чем ты мне отплатил. Измазав своей замерзшей кровью все складки моих любимых перчаток. Ты хоть знаешь, как трудно было найти именно этот фиолетовый оттенок краски? Особенно сейчас, — процедила она, пытаясь выскрести кровь из глубоких швов и сдаваясь с закатыванием глаз. — Конечно, не знаешь. Ты, блять, безнадёжен.