Её крыло сжалось, подтягиваясь, и моё горло перехватило, когда на виду показались её бледные ресницы, а затем — подёрнутые искристым блеском сферы, настолько бездонные, что я почувствовала, будто падаю. Не понимая, почему именно я ожидала увидеть их молочно-белыми.

Слепыми.

И испытав такое мучительное облегчение от того, что они были не такими.

Слишком много чувств боролись за первенство, пока я впитывала её образ жадными взмахами глаз. Она составляла две трети от размера Райгана, излучая древнее угасание, словно её душа была закалена самими веками.

Или, возможно, из-за слишком великих потерь.

Я положила свободную ладонь между её щелевидными ноздрями. Ровно на то самое место, на которое, как я верю, прикладывала голову, когда мы вместе парили в небе. Её веки затрепетали в тот миг, когда я прикоснулась к ней, а глаза смягчились от чувства, похожего на облегчение. Похожее ощущение отозвалось во мне, будто целая гора свалилась с моих рёбер.

Слатра наклонила голову, подставляя боковую часть лица. Прося почесать, как мне показалось.

Моя улыбка расцвела мгновенно; пальцы поднялись, сплетаясь вокруг её длинных усов, вонзаясь в то место, откуда они прорастали из её скул, и глубоко массируя. Каким-то образом я знала её чувствительные точки — словно моя рука опережала меня на два шага.

Или, возможно, отставала на два шага.

Её глаза прикрылись в тихом удовольствии, и она издала переливчатый звук, который умиротворил что-то у меня внутри. Словно сгладил дыбом стоящую холку, торчавшую дыбом долгие фазы.

Меня поразило, как легко я могла бы потерять себя здесь, внизу. Как просто могло бы утечь время. Что со Слатра, в этом странном месте, настолько отрезанном от остального мира, я была наполнена глубоким чувством принадлежности, которое отчаянно пыталось пригвоздить меня к месту осознанием. Пыталось вновь подтвердить то, что сказал мне Каан после того, как показал ту большую, прекрасную серебряную луну, над воссозданием которой он так усердно трудился.

Словно слушая мои мысли, Слатра открыла глаза, и я была поражена тяжёлым намерением в её печальном взгляде. Моё сердце заколотилось, когда она шевельнулась, разворачиваясь и открывая мраморный, двухцветный камень в центре своего вогнутого гнезда:

Серебряный и чёрный.

Воспоминания нас обеих, слитые воедино.

Я изучила его издалека.

— Это… — Я посмотрела на Слатру, пока тишина застыла вместе с нами, а я пыталась протолкнуть подкативший к горлу ком глубже. — Это та причина, по которой мы всё пропустили? Причина, по которой я потеряла…

Слово застряло, задушив меня. Но я почувствовала его у себя в груди. Почувствовала, как оно лежит там, точно ледяная луна, застрявшая между рёбрами.

Тебя.

Слатра снова приблизила голову, и я почувствовала, как её мысли лучатся сквозь меня, точно тихий шепот, обращённый к моей душе. Что она никогда не была для меня потеряна. Что она со мной прямо сейчас.

Вместе.

Моё лицо готово было исказиться от боли.

— Всегда?

Её ответом было одинокое эхо, которое, казалось, длилось бесконечно.

Я кивнула, хотя мне хотелось кричать.

Биться в конвульсиях.

Плакать.

Убежать от этой боли и никогда не оглядываться назад.

Но я поклялась, что больше не буду этого делать. Что я покончила с тем, чтобы прятаться. Убегать от того, что ранит, и от тех, кого люблю.

Поклялась, что буду сильной во всём, что действительно имеет значение.

Я продвинулась глубже во вогнутое углубление, села, скрестив ноги, подле одинокого камня и положила осколок рядом с ним…

Подарок за подарок.

Слатра шевельнулась, скользя вокруг меня, чтобы принять форму уютного гнезда, подбираясь так близко, что я могла бы податься вперёд и прислониться головой к её морде.

Я удерживала её пристальный взгляд, черпая в нём силу, пока поднимала камень и прижимала его к своей груди — позволяя прошлому наполнить меня, точно глоток ледяной воды. Унося меня куда-то в холодное и тёмное место, в тело, слабое и пронизанное болью.

Я осознала совершенно внезапно, что Слатра показывает мне тот самый миг, когда я встретила свою дочь.

Миг, когда я привела Кизари в этот мир.

— Вот так, Ваше Величество. Ещё одно усилие—

Глубокий клёкот Слатры разрывает небо снаружи, подгоняя меня. Сквозь нашу общую связь та же настойчивость отзывается яростным рёвом.

Я подавляю крик, используя его как рычаг, чтобы потужиться, чувствуя, как моё тело растягивается, когда плечики дитя продвигаются вперёд. Всё остальное выходить гладко и с бурным приливом облегчения.

Все мои мышцы расслабляются настолько резко, что моя голова откидывается на изголовье.

Я судорожно и жадно глотаю воздух, пока нервное напряжение заполняет комнату…

Я тужилась так долго. Слишком долго, судя по взглядам, которыми перебрасываются повитухи, тихо передвигаясь вокруг подстилки, точно призраки в белых одеждах.

Оглушительная тишина берет верх, нарушаемая лишь частыми, резкими хлопками.

Панические шепотки доносятся от двух повитух, смотрящих на моё дитя на подстилке между моих разведённых ног. На подстилке, которая уже забрала слишком многих моих близких.

Она не заберёт ещё одного.

Она не заберёт моего ребёнка.

Я приподнимаюсь, опираясь о каменное изголовье, и смотрю на повитуху, пытающуюся растираниями вернуть жизнь в моё обмякшее, безжизненное дитя:

— Отдай мне ребёнка.

— Ваше Величество, мы делаем всё, что в наших силах. — Она поднимает взгляд, и с её лица сходит всякая краска; в её мрачном взгляде я вижу правду. Она верит, что мой ребёнок ушёл слишком далеко.

Слатра взревела так громко, что зазвенели оконные стёкла.

Повитуха бросает испуганный взгляд на открытые двери балкона:

— Она… Она была без дыхания слишком долго—

— ОТДАЙ ЕЁ МНЕ.

Сноп синего пламени врывается через двери, озаряя комнату лазурным свечением.

Повитуха вздрагивает, а затем резко принимается за дело. Перерезает нашу пуповину и пеленает мою дочь.

Я разрываю на себе ночную рубашку под аккомпанемент взмахов крыльев — пуговицы разлетаются от затылка до пупка, обнажая мою грудь. Некоторые из повитух опускают головы, словно чтобы даровать мне уединение.

Но я знаю лучше. Знаю, что они скрывают слёзы на своих глазах. Доказательство того, что они уже потеряли надежду.

Они верят, что моё дитя безнадёжно. Я этого не принимаю.

Серебряный свет затопляет спальню: Слатра пролетает так близко к дворцу, что меня обдаёт холодным порывом от её бьющих крыльев, когда мою дочь кладут мне на грудь. Я не трачу время на то, чтобы разглядывать её черты, впитывать её образ или вдыхать её запах — быстро разворачиваю её из пелёнок и укладываю её обмякшее тельце на свою обнажённую грудь, придерживая её головку сгибом руки.

Я растираю её спинку твёрдыми, но нежными движениями, напевая песню, которую Мах пела мне в этой самой комнате. Мелодию, которая всегда заставляла меня чувствовать себя счастливой и защищённой.

Любимой.

Liu ath na, juu ta ne guile no …

Too la too. Too la too.

Liu ath na, juu ta ne guile no—

Мне велят тужиться снова.

Я натуживаюсь, слёзы свободно текут по щекам, пока мой послед выходит с горячим потоком, который не останавливается, точно вытащили пробку из раковины… или плавно отпустили душу.

Я пытаюсь не зацикливаться на этой мысли. Не размышлять о том факте, что тело, кажется, пытается устремиться вслед за моей дочерью к её концу.

Она останется, даже если я уйду. Я вдохну в неё свой последний вдох и сделаю так.

Eeah to ail. Eeah to ail.

Han dui garl, igath da se se marth …

Тряпки запихивают мне между ног, и каждую вытаскивают тяжёлой от крови, сбрасывают в ведро и уносят прочь из спальни. Вспомогательные настойки силой заливают мне в горло и втирают в живот, прежде чем повитуха начинает давить мне на брюшину, массируя матку так, что я бы закричала от боли, если бы непрекращающееся молчание моей дочери не сдирало с меня кожу до смерти. Медленно.