Я вздыхаю, отодвигая руку Роана. — Если вы двое собираетесь снова завестись, можете проваливать в синее крыло. Я найду кого-нибудь другого, чтобы вытащить иглы.

Или просто… поспать. Забыть — хоть на мгновение — что я только что развязал войну с Советом Трех. Забыть о лунных падениях, угрожающих королевству, которым я никогда не помышлял править, пока не оказался в кабинете Пах с его головой в руке. Забыть суровые истины, которые я должен вывалить на Рейв, надеясь, что они не подтолкнут её к краю кровавой жажды. А еще есть моя сестра. Кизари. Грим…

— Ешь. — Роан тычет мне в лицо чем-то, подозрительно похожим на помет грызуна.

— Нет.

Он закатывает глаза. — Ягода джитунг. Частично дегидрированная. Она даст тебе прилив энергии. Если только ты не хочешь отрубиться, пока я буду вытаскивать иглы. В таком случае — ложись на ложе, я приступлю.

Я выгибаю бровь.

Не худшее предложение…

Звук скрипящих петель заставляет каждую клетку моего тела замереть, порыв ветра доносит запах Рейв, словно подарок от самой Клод. Я не слышу, как закрывается дверь, не слышу шагов Рейв, но кожа покрывается мурашками от её близости. Я инстинктивно чувствую её присутствие — так же, как Райган чувствует невидимую черту, которую нельзя переступать в полете, иначе гравитация отпустит его.

Я беру дегидрированную-ягоду-джитунг-которая-выглядит-как-дерьмо и кидаю в рот, кусая. Кривлюсь от резкой кислинки, взрывающейся на языке, и пристально смотрю на пустой дверной проем, выискивая движение.

Все остальное растворяется в небытии.

Я краем сознания замечаю, как Пирок открывает крышку своего очага, приказывая Игносу пожирать дрова в резном камине, наполняя комнату теплым светом. Слышу, как Роан прокаливает щипцы, пока мне велят снять рубашку.

Я начинаю расстегивать пуговицы, добравшись до диафрагмы, когда Рейв проходит сквозь дверной проем, словно порыв ледяного ветра — все еще в черном плаще и сапогах, снег припорошил волосы, теперь ниспадающие вокруг нее, словно занавесь тени.

Мои руки замирают.

Я голодно изучаю её нежные черты, не в силах поймать её взгляд, который, кажется, прочесывает все вокруг, кроме меня… останавливаясь на пылающем камине.

Её губы сжимаются.

Она подходит к столу, останавливаясь так близко, что я мог бы податься вперед и опереться головой о её ребра, если бы только был достаточно храбр.

— Книга внизу, у двери, — говорит она, а затем берет одну из бутылок Пирока. Её рука все еще переплетена той странной серебряной нитью, которая вроде бы есть, но… её нет. Я уже собираюсь спросить об этом, как она поддевает пробку большим пальцем и прикладывается к бутылке. Делает глубокий глоток, прежде чем поморщиться — точно так же, как Кизари после того, как попробовала мой мед в Горе.

Мысль, которая сжимает мое сердце.

— Еще бы, — хохочет Пирок, осушая кружку и стукая ею о её бутылку, останавливаясь, чтобы с недоумением взглянуть на призрачный серебристый отросток.

Он указывает пальцем. — Что за херня это такое?

— Не знаю, мне плевать, — бормочет она со скрежетом на лице, направляясь к ложу с бутылкой в руке, хотя её содержимое явно отдает мочой.

Мы с Пироком обмениваемся взглядами.

— Ну, типа того. — Он грохает кружкой об стол, наполняя её снова. — Я думал, ты слиняла. Опять.

Он издает горловой звук, предполагающий, что Роан только что наступил ему на ногу. Это спасает меня от того, чтобы развернуться и пнуть его под столом.

Рейв садится на край ложа. Опираясь локтями на колени, подается вперед и позволяет бутылке повиснуть между ног. — У меня ремиссия, — говорит она, бросая ему полуулыбку, от которой мое чертово сердце загорается.

Затем она наконец встречается со мной взглядом.

Удар молнии был бы мягче. Ощущался бы менее монументально, чем то, как она смотрит на меня — непреклонно.

Я снова принимаюсь за пуговицы, распахиваю рубашку, когда добираюсь до последней. Она бросает быстрый взгляд на мою обнаженную грудь, затем поднимает бутылку и делает еще один глоток.

Приподняв бровь, я высвобождаю руки из рукавов. Хотя движение тянет ребро, в котором торчит чертова игла, я отказываюсь показать хоть намек на боль, сбрасывая рубашку на пол, пока Роан готовит рабочее место.

Я копирую позу Рейв, ягода, которую я разжевал, наполняет меня энергией. Или, возможно, это огонь, бушующий в моих венах.

Не Райгана.

То пламя, что вспыхнуло, когда Рейв разорвала водянистое логово анте, встала на фоне бурлящей воды и посмотрела назад, через плечо, на меня — со слезами на глазах, с необработанными эмоциями, говорящими вещи, в которых я наполовину уверен, что просто вообразил. Хотя надеюсь, что нет.

Когда Роан начинает протирать спину прохладным стерилизующим бальзамом, я поднимаю кулак.

Он замирает. — Все в поря…

— Сначала она.

Рейв замирает с бутылкой у губ, её взгляд становится жестче.

Напряжение растет.

— У нее игла в правом бедре, — поясняю я, не разрывая зрительного контакта. — Сначала она.

Секундная пауза, Рейв издает фыркающий звук, затем делает еще один глубокий глоток и грохает бутылку об пол. Она покачивается ко мне в три плавных шага, берет щипцы со стола, распахивает полы плаща и просовывает ногу в разрез, ставя ступню прямо между моих раздвинутых ног — сердце колотится так сильно и быстро, что я уверен: оно вот-вот лопнет.

Пока она не вонзает щипцы в кровавую дыру на бедре.

— Черт, Рейв.

Она роется внутри, сжимает инструмент крепче, а затем вырывает иглу, даже не вздрогнув, и бросает её на стол рядом с окровавленными щипцами. Вытирает окровавленные руки о плащ, а затем наклоняется ко мне так низко, что мне открывается не самый идеальный вид на её открытую рану — теперь сочащуюся медленной каплей крови.

Я отвожу взгляд.

Она хватает изогнутую иглу, моток ниток, разрывает их зубами. Отбрасывает лишнее, продевает нитку, возвращается к ложу и садится, разрывая дыру в штанах еще шире. Затем плещет на рану спирт. То, что это должно причинять боль, я знаю, но она остается стоической, делая еще глоток, прежде чем поставить бутылку на пол между ног.

Я бросаю на неё сухой взгляд, пока она проталкивает иглу сквозь кожу и начинает зашивать дыру, кровь чавкает при каждом плотском рывке, а та светящаяся прядь, запутавшаяся вокруг её руки и запястья, светится в тусклом свете.

— Итак, — говорит Роан, прочищая горло. — Это экономит мне работу…

— И напоминает, что мне нужно вернуть на место мои чертовы пирсинги, — бормочет Пирок, откидываясь назад, чтобы порыться в кармане.

Роан подталкивает меня. — Наклонись вперед.

Я делаю как велено, упираюсь локтями в колени и заставляю себя смотреть, как Рейв зашивает себя стежок за стежком. Почти уверен, что она пытается мне что-то сказать, хотя вряд ли сама это осознает.

Я едва замечаю, как Роан чистит щипцы и снова прокаливает их. Едва чувствую, как он вонзается в каждую рану, захватывает иглы и вырывает их. Слишком занят тем, как длинные ресницы Рейв отбрасывают тень, окрашивая её ледяные глаза в более темный оттенок.

Сжатый рот, изгиб челюсти, свирепая сосредоточенность на лице — все это жесткая внешняя оболочка, скрывающая то, что назревает внутри.

Она затягивает последний стежок и завязывает узел, используя один из своих клинков, чтобы отрезать нить, как раз когда последнюю иглу вырывают из моего ребра.

Песни Игноса и Булдера ударяют по мне с желанным напором, я вдыхаю воздух и отдаю негромкий приказ.

— Убирайтесь.

Рейв поднимает взгляд.

Похоже, поняв, что мой приказ относился не к ней, она тянется между ног и сжимает бутылку.

Делает еще глоток.

— Не сочти за неуважение, но раны у тебя чертовски глубокие, — говорит Роан, вытирая тканью кровь, которую я чувствую, стекающей по спине. — Если я не прижгу их, или, по крайней мере, не зашью, ты можешь…

— Sishath, Ignos. Heith asha veh shiel zuisten juth-ah (Сжигай, Игнос. Оставь лишь то, что должно остаться).