Каан стоит, словно изваяние, глядя на лютню в своей испачканной кровью руке. Он открывает рот, словно собирается что-то сказать, затем прикусывает губу и поднимается по лестнице, сохраняя стоическое молчание — твёрдый, несмотря на боль.

Собранный, несмотря на разлад. Смерть.

Готовый петь маленькой девочке, чтобы та заснула, несмотря на то, что половина мира давит на его израненные плечи.

И я задаюсь вопросом, как я вообще могла верить, что не влюбляться в этого самца — вариант. Как я могла вообще верить, что способна вырваться из его орбиты.

Он добирается до антресолей и исчезает из поля зрения, пока Кори продолжает плакать. Пирок и Роан продолжают рыться в кладовке, тихо препираясь, а я стою у двери, глядя в пол, на стены. Не зная, куда деть руки, ноги… что угодно.

А потом Каан начинает играть. Медленная, нежная мелодия льется сверху, перебирая изношенные струны моего сердца, сотрясая меня до основания. Заставляя что-то внутри скрипеть, стонать и…

Меняться.

Ноги движутся сами по себе. Вверх по лестнице, через антресоли, мимо растрепанной няньки Кори, которая склоняет голову, когда мы проходим мимо.

Добравшись до потока теплого света, льющегося из открытого дверного проема, я кладу руку на косяк и заглядываю в заботливо обставленную комнату в желтых тонах, где с потолка свисают маленькие самодельные Молтенмау и связанные луны. Под величественным изголовьем кровати, среди сливочного одеяла, свернулась Кори, большой палец во рту, она всхлипывает сквозь сжатые губы, а кожа вокруг больших зеленых глаз покрыта красными пятнами от слез.

Я слегка сдвигаюсь, чтобы проследить за её взглядом. Вижу Каана на полу, с вытянутой ногой, нахмуренными бровями, свободными прядями волос, обрамляющими сильные черты лица, спиной к стене, несмотря на боль, которую он наверняка испытывает. Могучий воин, словно только что сошедший с кровавого поля битвы и помещенный в эту маленькую комнату мягких цветов и форм, баюкающий драгоценный инструмент так, будто у того есть собственное сердцебиение.

Странное чувство узнавания сжимает внутренности, поднимая всё к самому горлу. Словно я смотрю на картину, которую уже видела, но не помню, где и когда. Просто знаю, что видела.

Он поднимает взгляд.

Наши взоры сталкиваются с силой сталкивающихся звезд… затем он открывает рот и поет. Мощный баритон, не похожий ни на что, слышанное мной ранее. Обладающий глубиной и твёрдостью голоса Булдера, смягченный дождем печали, идущей из самой глубины души.

Сырой.

Мучительно красивый.

Кожа покрывается мурашками, глаза щиплет. Каждая мышца в теле ноет, желая свернуться в клубок вокруг распухающего сердца, как пергаментный жаворонок. Чувство, которое лишь усиливается, когда он разрывает зрительный контакт и смотрит на Кори со всей нежностью дракона, охраняющего кладку яиц.

Мой взгляд скользит к малышке, её дыхание выравнивается, веки тяжелеют. Печаль исчезла с её лица. И по какой-то неизвестной причине всё это просто…

Болит.

Вся эта картина болит.

Я отворачиваюсь, быстро и бесшумно спускаясь по лестнице, мимо хмурого Пирока, который теперь нянчится с корзиной подозрительных бутылок. Я вылетаю на улицу, прежде чем сделать следующий вдох, наполняя лёгкие глотком холодного воздуха, который ничуть не облегчает растущее давление в груди. Давление, которое ощущается как…

Моя Иная.

Черт.

Я несусь через двор. Приказываю стражникам выпустить меня, пока внутри всё начинает грохотать. Пока что-то… ослабевает.

Паника растет вместе с раздувающимся давлением того, что сейчас колотится внутри, пытаясь выбраться на поверхность.

— Создатели, — бормочу я, постукивая сапогом по земле и наблюдая, как прутья поднимаются медленнее, чем Аврора. Почти уверенная, что эти стражники вот-вот станут кормом для моей Другой.

Может, если я не буду заглядывать внутрь, она просто… останется там, где ей положено?

Я стискиваю зубы и меряю двор короткими, резкими шагами, пока прутья не скрежещут достаточно высоко, чтобы я могла нырнуть под них и выкатиться наружу. И я бегу, взлетая по лестнице через две ступени, вырываясь за пределы клетки из деревьев, как вдруг это давление взрывается треском и всплеском моего разбивающегося ледяного озера —

Но моя Иная не приходит.

Вместо этого меня накрывает моментом.

Воспоминанием.

Я провожу пальцами по простыням Каана, по его подушке. Слегка перебираю струны его прекрасной лютни, пораженная баритоновой мелодией, от которой я жажду его голоса, его присутствия…

Его самого.

Я сглатываю, сжимая дрожащей рукой бумажного жаворонка (lark). Он не рвется на свободу, несмотря на то, что я сама тщательно сложила каждый сгиб — верно. Бережно и точно, со всей той любовью, которой нет в самом послании.

Возможно, жаворонок знает, что я не хочу отпускать его на волю. Чтобы Каан не прочитал слова внутри.

Там должно быть написано «Я люблю тебя» больше раз, чем звезд на небе. Там должно быть сказано, что он собирается…

Нет.

Это единственный способ защитить его. Единственный способ сохранить ему жизнь.

Струны все еще вибрируют, издавая заунывный звук, когда я отрываю взгляд от лютни и вытагиваю из кармана мальмерКаана. Я не доверяю себе настолько, чтобы хотя бы в последний раз взглянуть на драгоценную резьбу, прежде чем положить её на подушку.

Я выпускаю жаворонка и отворачиваюсь, шум его бумажных крыльев топчет мое сердце. Вспышка боли, а затем… ничего. Будто орган просто сдался.

Возможно, я больше никогда ничего не почувствую.

Возможно, я этого не заслуживаю…

Я стону, дыхание становится тяжелым и быстрым, голова идет кругом.

Или это мир вращается?

Я оседаю на землю и с размаху ударяюсь спиной о каменный утес, впиваясь пальцами в снег, заставляя легкие работать в режиме более длинных и глубоких сокращений. Вдох носом, выдох ртом.

Повторить.

С каждым вдохом я стараюсь расширить грудную клетку, пытаясь освободить достаточно места, чтобы проглотить воспоминание и этот поток неустойчивых эмоций. Но каждый раз, когда я пытаюсь запихнуть их обратно, они ускользают. Как ил, утекающий сквозь пальцы.

Я виню этот гребаный слезный камень. Виню кусочки болезненного языка Рейн, которые отравляют мой организм, смягчая те мои части, что раньше были идеально твердыми. Идеально устойчивыми.

Идеально и надежно спрятанными.

Я виню свое озеро, которое теперь стало на несколько футов ниже, чем до этой очередной атаки из прошлого. Оно словно медленно пересыхает, обнажая всё больше… всего.

Я лезу в карман плаща, обхватываю пальцами мальмер Каана и сжимаю. Я мучительно осознаю, сколько еще взбудораженных грузов разбросано по логову моей Другой — это воспоминание лишь крошечная галька.

Единственная точка в усеянном звездами небе.

Воспоминания, которые я планировала игнорировать до конца своего существования, но, возможно, это было лишь выдаванием желаемого за действительное…

Возможно, величайшим ошибкам Эллюин суждено преследовать меня. Всплывать и бить меня до полусмерти, пока я не стану достаточно сильной и достойной для того самца, что захватил мое холодное, огрубевшее сердце.

Пирок и Роан плетутся за мной через двор, следуя за моими глубокими следами в хрустящем снегу и обмениваясь колкостями, которые я едва слышу из-за шума падающего снега.

Я поднимаюсь по крутой лестнице зеленого крыла в прохладное сияние световой сферы, свисающей с резного карниза, бросаю сумку и приседаю, чтобы набрать снега. Использую его, чтобы смыть кровь и грязь, которые почти въелись в ладони, — не хочу пачкать дом Мах жизнями, которые я отнял.

Мои руки давно чисты, прежде чем я нахожу в себе силы подняться и взяться за ручку… дверь поддается с пронзительным скрипом петель. Сердце колотится в горле, я хватаю сумку и вхожу в прихожую, вдыхая спертый воздух, лишь слегка подслащенный далеким ароматом ягод люллберри, которыми пахла Маха.