От Каана исходит мгновенный всплеск жара, он выпрямляется. Он отпихивает Пирока в сторону и прорывается вперед, едва успевая схватить Сихарну за плечо —
— Всё в порядке, — цедит она сквозь зубы, поднимая руку. — Если ты можешь тащить свои седельные сумки, выглядя так, будто вот-вот отдашь концы, то я, черт возьми, вполне могу нести себя сама.
Этого почти достаточно, чтобы я преклонила колено.
Она откашливается и устремляется дальше, двигаясь с такой раскачивающейся походкой, что её коса ходит ходуном. — Рожать через семь циклов, а он уже дает о себе знать. Создатели знают, он еще помотает мне нервы.
Пирок усмехается, бросая косой взгляд на Каана. — На случай, если ты пропустил, это было адресовано тебе.
Каан ворчит, бросая на меня взгляд глазами, полными огненного шторма, прежде чем двинуться дальше.
Мы следуем за изгибом тропы, пока не выходим к каменной арке, вырезанной в виде ластящихся Молтенмау, нависающих над пересекающимися металлическими прутьями. Стражники по обе стороны ударяют тяжелыми деревянными посохами о землю. Прижав кулаки к груди, они ревут: — Hagh, aten dah!
Прутья скрежещут, поднимаясь медленными, подергивающимися рывками, словно разевающаяся пасть. Что-то, что напоминает мне о… других вещах.
Я разминаю шею, не в силах успокоить ту сломленную часть себя, которая наполовину уверена, что сейчас выйдет на арену для битвы в серном пекле. Вбить свою совесть в кровавое месиво из жженой плоти и раздробленных черепов.
Сихарна проходит внутрь, и Каан следует за ней. Желая собственными глазами увидеть, что это не какая-то ловушка, я проскальзываю следом.
Игнорируя изучающий взгляд Каана, я вхожу во внутренний двор, покрытый снегом, над которым нависают прижавшиеся друг к другу здания, словно яркая головоломка, где каждое крыло обладает своим неповторимым характером.
Прутья ворот с тяжелым стуком захлопываются, запирая нас внутри.
Я резко оборачиваюсь, рука дергается к рукояти клинка. И только когда Каан подходит достаточно близко, чтобы по коже побежали мурашки, понимаю, что рычу.
— Мы в безопасности, Лунный Свет. — Его горячие, хриплые слова ласкают ухо. — Я не шутил, когда говорил, что оружие не нужно. Это мирное место.
Уверенная в том, что стоит мне открыть рот, поток лишних слов вырвется из горла, я молчу. Но в знак уважения убираю руку с ножен, наблюдая, как Сихарна направляется к зданию желтого цвета, окна которого светятся теплым светом.
— Сюда, — зовет она, не оглядываясь.
Каан проходит мимо, задевая меня — огонь против льда. Это прикосновение я чувствую до самого костного мозга, стискивая зубы, пока снова изучаю эти чертовы дыры на его мантии.
— Можешь остановиться в зеленом крыле, — говорит Сихарна, указывая на небольшое здание, поросшее мхом, в северном конце — изящное, наполовину укрытое желтоватой лозой, с большими окнами, разбитыми на пудровые оттенки. — Моя сестра, пусть Создатели берегут её душу, не потерпела бы иного.
…Она говорит о матери Каана?
Когда я снова смотрю вперед, замечаю, что движения Каана стали более скованными. Словно что-то тяжелое опустилось на его плечи и вонзило когти глубоко в плоть.
— Синее тоже свободно, оно подойдет для Пирока и Роана, — продолжает она, поднимаясь по широкой лестнице к арочному входу, и её голос звучит напряженно. — Но там нет припасов, которые понадобятся вам, чтобы извлечь эти иглы и закрыть раны.
Стражник широко распахивает дверь, хмурясь, пока Сихарна проходит мимо. Нас окутывает аппетитный аромат овощного супа, и мы следуем за ней в просторную залу, напоминающую горное жилище, куда Каан приводил меня раньше, но с более строгими линиями и в теплых тонах. Хотя трудно сосредоточиться, когда стены отражают плач Кори. Звук, который дергает меня, словно кто-то перебирает струны прямо внутри груди, и каждое «ау» — как резкий рывок.
Я замираю, глядя на лестницу, ведущую на антресоли, наполовину скрытые балюстрадой из узловатого дерева и камня. Источник плача Кори.
Внезапно становится трудно двигаться, думать или дышать; все инстинкты на пределе, уши напряжены, улавливая, как нянька Кори пытается баюкать её — кажется, безрезультатно.
Сихарна направляется к деревянной двери под лестницей и распахивает её, указывая на то, что кажется кладовкой. — Роан, угощайся, — говорит она, глядя на антресоли, положив вторую руку под свой выпуклый живот. — Там есть вяленое мясо. И банки с фруктами в меду. Я пришлю другие припасы, как только вы устроитесь.
Роан ковыляет к кладовке, кивает и начинает там рыться.
Сихарна снимает с крючка корзину и протягивает её, оглядывая Пирока рядом со мной. — Помоги ему, не откажешься? Твой брат выглядит почти хуже, чем мой племянник, а ты выглядишь…
— Прискорбно трезвым, — тянет Пирок, подмигивая мне, и бредет вперед. Он берет корзину и заглядывает за дверь. — Есть там что-нибудь, чтобы починить меня?
— Если проявишь фантазию, — бормочет Сихарна, зажмуриваясь, когда плач Кори усиливается.
— Она в порядке?
От звука низкого, рокочущего голоса Каана я понимаю, что он не двигался с тех пор, как вошел в здание… всё ещё стоит у подножия лестницы с седельной сумкой на плече, глядя вверх. Выглядит он увереннее, чем с того момента, как оседлал Райгана и приказал сжечь город.
— К сожалению, это наша новая норма, — говорит Сихарна сквозь стиснутые зубы. Её слова напряжены. Словно занозы, извлеченные из чего-то глубокого и больного. — Её папи пел ей, чтобы она заснула, с самого дня рождения. Она не привыкла к его отсутствию.
Последние два слова бьют меня так сильно, что на мгновение сердце, кажется, останавливается.
Сихарна поправляет осанку, потирая бока своего живота. — Берта обращается с ней так же нежно, как Зиор. Ей лучше всего удается уложить Кори, но та всё равно сопротивляется до тех пор, пока не начинает задыхаться, а глаза не опухают от слез.
В комнате повисает тяжесть, от которой каждый вздох кажется непосильным.
Украденный.
— Какую песню?
— «Мелодия восходящей звезды» была её любимой. Он успевал спеть только до второго припева, как она засыпала. — Черты лица Сихарны немного смягчаются, она опускает подбородок, глядя на живот, и добавляет тише: — Что бы я отдала, чтобы запечатать её в бутыль…
Впервые с тех пор, как я увидела эту суровую вождя, я замечаю трещину нежной уязвимости. На это трудно смотреть, взгляд прикован к месту, где лежит её рука — я впервые по-настоящему осознаю её беременность.
По непонятным причинам на это смотреть еще тяжелее — дискомфортно, какая-то часть меня потрясена до глубины души.
Чувствуя себя так, словно я вторгаюсь в чужую жизнь одним своим присутствием и тем, что слушаю, я смотрю на грубый плетеный ковер на полу, внезапно обнаруживая интерес к его перекрученным волокнам.
Каан опускает сумку на пол. — Можно мне попробовать?
Дыхание перехватывает.
Три коротких слова, но они сотрясают меня. Сдирают с меня кожу, выворачивают наизнанку, пока моё сердце не оказывается выставлено напоказ.
Совершенно уязвимое.
Минута тишины, прежде чем Сихарна смахивает слезу со щеки. — Конечно. Просто… Погоди, я принесу кое-что. — Она проходит через арочный проем и возвращается с большим инструментом, похожим на тот, что у Каана был в Дхомме, но сделанным из белого дерева.
Смотреть на него… больно. Словно крюк вонзился в одно из рёбер и тянет. Я не знаю почему, и не могу понять, почему внезапно мне так отчаянно хочется увидеть, как пальцы Каана извлекут мелодию из этих темных струн.
— Лютня Зиора, — бормочет Каан, осторожно наблюдая за Сихарной.
— Да. Он играл ей. Я никогда не училась.
Каан медлит, его руки кажутся тяжелыми. — Кто-нибудь играл на ней с тех пор, как…
Кори издает новый крик — достаточно пронзительный, чтобы у меня похолодело внутри.
Сихарна прижимает инструмент к груди Каана и отпускает его, он подхватывает лютню за гриф, а она разворачивается и в мучительных порывах вылетает из комнаты.
