Бедняжки.

Все утопает в таком густом белом мареве, будто я шагаю в каркающее, жужжащее облако — и едва делаю два шага вперед, как дверь за спиной с бульканьем возвращается на место.

Я как заправская воровка шарю по карманам штанов в поисках записки Серим, когда атмосфера вокруг резко холодеет. Воцаряется жуткая тишина, словно все мелкие жучки и пресмыкающиеся разом испарились.

Даже растерянные жаворонки разлетаются.

Воздух меняется, отчего волоски на руках встают дыбом. Губы трогает усмешка.

Я вглядываюсь в плотный туман, выжидая...

Передо мной проявляется крупный силуэт — расправляются крылья. Мрачные глаза моргают так близко, что у меня перехватывает дыхание.

Улыбка становится шире, я поднимаю руку, чтобы погладить покатый участок между глаз Лири, втягивая полными легкими ее дикий, мускусный запах.

Она фыркает, обдавая мою щеку струей бодрящего воздуха, прежде чем ткнуться носом мне в живот. В груди распускается мольба, похожая на ледяной бутон — ее непреклонное желание отправиться со мной.

Я вздыхаю, запуская пальцы в свисающие с ее щек кисточки, соображая, что туман достаточно плотный и она практически растворится в пейзаже. — Ладно, — шепчу я, когда она склоняет голову и подается вперед, едва не вышибая воздух из легких. Требует почесать под челюстью. — Но только потому, что ты доказала, какой тихой умеешь быть.

И еще потому, что я точно знаю: она лишь делает вид, будто у меня есть выбор в этом вопросе.

Мы взмываем в чистое пространство, зажатое между дымчато-розовыми облаками и Miel Et Muíem, который сейчас укутывает гнездовья. Лишь на мгновение, прежде чем Лири снова круто уходит вниз — ровно настолько, чтобы у меня оставался четкий обзор стены впереди, едва проступающей сквозь белые волны.

Глядя на зазубренный, осыпной край стены — свидетельство столкновения, потрясшего эти места сотни эонов назад, — трудно не содрогнуться. Зная, что луна рухнула с такой силой, что выбила куски из древнего сооружения. Ранила мир так глубоко, что он чуть не пожрал сам себя.

Одна луна.

Один удар.

Что останется от нас после нескольких падений?

Я отгоняю тошнотворную мысль, поднимая взгляд на башню из белого камня с пробитыми в ней массивными окнами. В три этажа высотой, она возвышается на стене, словно венчающий ее купол, сливаясь с наледью собравшегося снега.

Бастион. И судя по мерцающим внутри факелам, он не пустует.

Я оглядываю плоский грех стены, едва скрытый клубящимся туманом. Укрытия как раз хватит для моих целей, если бы не темный, испачканный в грязи плащ, который трепещет на ветру, словно ебаный боевой стяг. Идеальный контраст на фоне всего этого снега.

Упс.

Я отстегиваю его от затылка.

Клод вырывает его из моих пальцев и утягивает под туман так быстро, что я даже сомневаюсь: не поджидала ли она нас прямо здесь, выжидая, пока я догоню?

Я треплю Лири по шее, затем ослабляю хватку на поводьях и разворачиваюсь лицом к ее хвосту, продвигаясь к задним лапам — подстраивая каждое движение тела под беззвучный взмах ее крыльев. Заняв позицию, я натягиваю маску на нос, усиливаю ментальную звуковую ловушку и прячу железное кольцо в карман.

Я легко сжимаю колени, побуждая Лири прибавить скорость. Лететь так быстро, как только возможно.

Мы рассекаем воздух, словно лезвие — стремительно и бесшумно, проносясь над самой вершиной стены. Так близко, что Лири едва ли не смазывает снег брюхом. Я совершаю прыжок, чувствуя, как ее шелковистый хвост скользит от моей груди до самых кончиков пальцев ног, прежде чем я теряю скорость.

Пригнув голову, я врезаюсь в землю кувыркающейся кучей, затем вколачиваю сапог в снег и резко останавливаюсь. Круто развернувшись, я смотрю, как Лири ныряет в Туман — ее пушистый хвост исчезает последним.

Я поднимаюсь на ноги и бегу.

Пригнувшись, я открываю ментальную звуковую ловушку, напрягаю мышцы шеи и бормочу тихую просьбу к Булдеру подхватить мое неизбежное падение. Звук похож на скрежет камня о камни прямо за зубами. Резкий.

Зернистый.

— Hugh atah duhn. Gurth ahl, Bulder.

В его ровном пении слышится явная заминка — словно он удивлен моим уверенным бегом ничуть не меньше меня самой. Или тому, что я вообще с ним заговорила.

Слишком долгая заминка.

К тому моменту, как я соскакиваю со стены, я уже уверена, что сейчас сорвусь насмерть, а сердце замирает в горле на один захватывающий дух миг... прежде чем я с глухим стуком приземляюсь на каменный уступ, который твердеет прямо под моими сапогами.

Я покачиваюсь, вжимаюсь спиной в стену и прижимаю ладони к камню. Судорожно выдыхая, я жду, пока сердце вернется к привычному ритму.

— Слишком близко, черт побери.

Слишком.

Ебать как.

Близко.

Булдер продолжает свое монотонное пение, словно меня вообще не существует. Я уже собираюсь выругаться на него, как вдруг смотрю вниз и замечаю, что уступ затвердел, приняв форму...чашеобразной ладони.

Хм. Похоже, я ему все-таки нравлюсь.

Мило.

Я выпячиваю грудь и разворачиваюсь, вонзая пальцы в глубокие, похожие на вены трещины в стене. Надежно ухватившись, я переношу вес на вертикальную поверхность и шагаю с каменной ладони, неуклонно продвигаясь сквозь густой туман вниз.

Дважды я чувствую прохладный, быстрый ветерок от пролетающей мимо Лири. Словно она не может удержаться и не проверить, в порядке ли я, несмотря на ровный поток умиротворения, который я транслирую через нашу связь.

Я продолжаю путь, прислушиваясь к песне Булдера, пока она не меняется.

Пустоты.

Я вздергиваю брови и замираю, наполняя легкие воздухом и лихорадочно подбирая идеальную конструкцию предложения, чтобы впечатлить моего нового лучшего друга. Задача не из легких, учитывая, что я еще не усвоила все уроки Каана.

— Hallon dóh gruin, — я морщусь, раздумывая, — surin dahn... fu?

Похоже, я только что знатно всё испортила.

Все мое тело напрягается в ожидании того, что меня сейчас физически смахнут, как паразита.

К моему приятному удивлению, стена прямо перед моей грудью прогибается — образуется глубокая вертикальная воронка. Она распахивается, словно пасть, зияя так широко, что я могу просто повиснуть на руках, закинуть ноги и проскользнуть внутрь, в темную бездну.

Я мягко приземляюсь, рука молниеносно взлетает к рукояти кинжала, пока глаза привыкают к полумраку. Понимаю, что нахожусь в длинном помещении, усеянном множеством ниш в стене, расположенных друг над другом. В каждой — тюфяк, одеяла и...

Я в спальных помещениях.

Дерьмо.

С обнаженным кинжалом я опускаюсь в защитную стойку. Бесполезно, соображаю я, когда зрение адаптируется настолько, что я вижу, насколько пусты все эти ниши — одеяла откинуты и валяются в беспорядке.

Я крадусь вперед, озираясь по сторонам и замечая личные вещи, книги, брошенную на землю одежду, но ни единой живой души.

Странно для этого времени.

Заметив кружку с еще пенистым медом на полу рядом с тюфяком, усыпанным осколками от игры, я замираю, а волна тревоги заставляет кожу покрыться мурашками.

Словно все они подорвались и ушли без предупреждения. Сорвали с себя повседневную одежду. Надели доспехи. Схватили оружие.

Я прячу кинжал и бегом бросаюсь к двери. Куда делись все остальные, я понятия не имею, но оставаться здесь и выяснять у меня нет никакого желания. Мне нужно провернуть самое чистое убийство в моем ебаном существовании, потому что если меня здесь застанут врасплох...

Лучше об этом не думать.

Я смотрю по сторонам в тускло освещенном туннеле: что-то толкает меня повернуть направо, а затем свернуть налево на извилистую лестницу. Еще один длинный коридор ведет мимо новых спален — тоже пустых. Словно все это место лишено пульса.

От этого мои нервы натягиваются струнами.

Следующая крутая лестница выплевывает меня в совершенно другое место — коридоры здесь высокие, полы выложены цветной мозаикой, а стены окрашены в пастельные тона Тени. Я иду через роскошные залы, заставляющие меня чувствовать себя крошечной, с каменными колоннами, вырезанными в виде Молтенмау, застывших на задних лапах и поддерживающих потолок. Это наводит на мысль, что некогда здесь было место искусства и молитвы, а вовсе не военный объект.