Надежда перехватывает дыхание.

Если я проберусь в этот туннель, то буду в безопасности, пока Туманы снова не приблизятся. Стану менее приметной целью для окружающих хищников.

Стиснув зубы, накидываю плащ на окровавленное плечо, натягиваю перчатку и натягиваю капюшон на лицо. Затем поднимаюсь на ноги и направляюсь к пещере — каждый тяжелый шаг отдает копьями боли в ногах и бедрах.

Даже на пределе сил это лишь хромающий бег.

Резкий ветер кусает сквозь одежду, заставляя тело ныть, внутренности дрожат. Будто чья-то рука сжала мой позвоночник, сотрясая изнутри.

Мир качается…

Я падаю лицом в плотный снег. Вспышка боли в плече подсказывает, что я разорвала свежую рану еще до того, как кровь успела согреть грудь — тепло хлынуло из вен, вырываясь наружу.

Еще один вой разрывает сердце, выталкивая его к горлу.

С приливом неестественной силы я вскидываю себя на ноги и продираюсь сквозь снег. Окружающий мир размывается, пока я сосредоточена на каждом твердом шаге, приближающем к спасению.

Затылок покалывает от ощущения, что что-то прямо позади меня —

Я ныряю в пасть пещеры, приземляясь так тяжело, что дыхание выбивает из легких.

Перекатываюсь, грудь судорожно вздымается в тщетной борьбе за вдох. С уязвимым ужасом наблюдаю, как три крупных кроула скачут по равнине, несутся ко мне с оскаленными зубами, поднимая фонтаны снега.

Они сокращают дистанцию, пока я разглядываю их скелетообразные тела и обледенелые глаза; звери толкают друг друга в спешке, стремясь ворваться в пещеру и забрать добычу.

Наконец я выдыхаю. Выплевываю одно-единственное предложение, царапающее горло, словно камешки.

— Gerg-agh tah vú!

Булдер с такой силой запечатывает вход в пещеру, что это напоминает мне челюсти дракона, смыкающиеся на куске мяса, погружая меня в слабый запах пыли, сажи и темноту, настолько густую, будто я зажата между кирпичами из сухих чернил.

И оглушительную, пробирающую до костей тишину.

Шарю в поисках велда Каана. Удается открыть крышку и выпустить пламя, пока иная тьма начинает окутывать меня — холод.

Голодный.

Такой, который говорит о том, что я потеряла слишком много крови.

Я стону, чувствуя, как велд выскальзывает из слабеющих пальцев. Слышу, как он катится по земле.

Голова падает на бок, взгляд замирает на маленьком голодном пламени, пока я не проваливаюсь в небытие.

Ощущение призрачного клинка, полоснувшего по позвоночнику, вырывает меня из сна так быстро, что глаза лезут на лоб. Я вижу, что все еще на скамье, где, смутно припоминаю, завалилась на бок, прежде чем все погрузилось во тьму.

На крепком столе передо мной в беспорядке разбросаны пустые бутылки из-под Скрипи.

Перевожу взгляд на Пирока, растянувшегося на полу там, где он мертвецки пьяный свалился и теперь храпит. Затем на его брата: тот отключился, уронив голову на стол рядом с Книгой Пустоты, и все еще сжимает перо.

Каан.

Похоже, его нет, так как сапог у двери больше не видно.

Поскольку свидетелей моей агонии нет, я изгибаюсь, мышцы сводит судорогой, из груди вырывается шипение. Боль режет каждый позвонок. Словно когти из прошлого вонзаются в каждую вмятину и выступ, пытаясь выцедить спинномозговую жидкость — мышцы сжаты так туго, что вот-вот лопнут.

Наконец, боль отступает.

Тело обмякает. Закрываю глаза, тяжело дышу сквозь стиснутые зубы; сердце колотится так часто и сильно, что кажется, будто внутри бьют в барабан.

Проклятая кровавая связь…

— Черт, — шепчу я, затем перекатываюсь на спину и вытираю пот со лба, пережевывая это неприятное событие, словно кусок гнилого мяса, застрявший между зубов.

Будет мне урок: не смей забывать о септической оковке Серим.

Как она догадалась, что я жива?

Вздыхаю, решив, что неважно как. Она знает. И явно в бешенстве от того, что я не явилась поклониться ей в ноги. Не исполнила свою роль в потакании ее ядовитой жажде контроля.

Я не скучала по этому дерьму.

Открываю глаза, щурясь от слишком яркого света, пробивающегося сквозь окна, и разминаю виски, чтобы унять пульсирующую от алкоголя боль. Замечаю, что венок все еще на голове. Остатки момента, который казался светлым, несмотря на тяжелую тьму, довлеющую над всеми нами.

Откладываю венок в сторону, снова тяжело вздыхаю.

Пошла ты, Серим.

Сбрасываю легкое одеяло, которое, не помню, чтобы на себя накидывала, и сажусь слишком резко. Голова идет кругом, когда я замечаю жаворонка, бьющегося о плечо. Вижу, что цветочная урна открыта, а жаворонки, которых набил туда Пирок, теперь лежат сплющенной кучей на прилавке.

Похоже, Каан не смог заснуть и решил разобрать почту. Наверное, его вызвали по делам.

Пытаясь игнорировать пульсирующую боль в отекшей голове, разворачиваю складки нового жаворонка.

Лунный свет.

К тому времени, как ты это прочтешь, я, скорее всего, уже улечу в соседнюю деревню.

Их бункер рухнул, им нужна помощь, чтобы привести его в порядок.

Я должен вернуться к восходу.

P.S. — Я отвез Кори к ее мах. Сихарна родила прекрасного мальчика. И мах, и сын здоровы и чувствуют себя хорошо.

Вечно твой.

Напряжение в груди ослабевает, пока я перечитываю записку, фокусируясь на одной строчке:

И мах и сын здоровы и чувствуют себя хорошо.

Меня накрывает такое облегчение, что глаза щиплет. Быстро стираю влагу ладонями, переключая мысли на что-то, от чего не ноет сердце.

Серим. Сука.

Может, ее приказы застряли в Туманах, и она в бешенстве. Зная ее, она будет кромсать меня, пока они не появятся или пока я не приползу на коленях.

Буквально худшее время.

Мышцы спины продолжают дергаться и ныть от жестокого вторжения, мешая нормально дышать.

Если не расхожусь и не разомну позвоночник, буду мучиться фазы напролет.

Прячу записку Каана в карман, вскакиваю и натягиваю штаны и сапоги, которые он подарил — сидят идеально. Застегиваю ножны и укутываюсь в новый плащ, который кажется куда легче, чем я ожидала. Словно Каан понял, как тяжело мне в плотных тканях, удерживающих слишком много тепла.

Улыбаюсь вопреки своему дерьмовому положению, накидываю капюшон и выхожу в холод — на улице ни души, лишь изредка парчовый жаворонок порхает сквозь снег, уворачиваясь от крупных хлопьев. В остальном даже небо молчит.

Должно быть, время сна, значит, мы проспали весь дей.

— Создатели, — бормочу я, шагая через двор, за ворота и вниз по лестнице к реке, разминая руки, спину и шею. Толстый слой снега хрустит под сапогами, свежий снегопад барабанит по капюшону, создавая тихую песню. Я иду через разноцветную деревню, вдыхая дымные, травяные запахи, идущие из высоких труб. Рассматриваю дома, некоторые из которых блестят от редких лучей пудрового солнца, полосами пробивающегося сквозь облака.

Будучи так близко к границе, с холодным воздухом, щиплющим нос, и повсюду цветными окнами, кажется, будто мы в Тени, за вычетом гнетущей власти Кадока. Словно шагаешь в яркий сон, который кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой.

А может, так и есть. Может, это добро тоже будет проглочено. Трудно не думать об этом в преддверии заката луны и после всего, что произошло в Ботайме. С эхом реальности кровавой связи, все еще терзающим мои нервы.

Все кажется временным. Как и благополучие того, кто счел разумным идти за мной — кожа зудит от его наглого присутствия.

Бреду к берегу реки, через мост, который изменил Каан, останавливаясь среди густой рощи под возвышающейся мощью столпа Лири. Идеальное укрытие, если придется перерезать глотку этому ублюдку. Не хочу, чтобы любопытные юнцы выглядывали из окон, потому что не могут спать, и видели, как я вскрываю сонную артерию.

Пьянящий мускус чужого пота доносится с порывом ветра, пока я смотрю мимо поникших ветвей, которые, кажется, тянутся вниз, чтобы испить бурлящей воды, и касаюсь пальцами рукояти клинка.