Было время, я бы дрожала от одной мысли об этом, но сейчас? Это лишь подстегивает меня голодной яростью.

Если он решит проявить свой гиперопекающий характер и каким-то чудом выяснит, где я — пошлет армию на мое спасение — меня радует едкая мысль, что он увидит меня такой:

Замарашкой. Зверем. Совсем не по-принцессам.

Диким позором для имени Вейгор.

Я счищаю зубами последние остатки мяса с кости, пока Ней порхает над головой, словно чертит в воздухе контур короны. — Это поможет нам выбраться отсюда, Ней. — Я поднимаю добытое сокровище — чуть длиннее моего большого пальца, с отверстием посередине, полным костного мозга.

Идеально.

Я зажимаю ее губами и высасываю содержимое, сметая солому в сторону. Ползаю по полу, выискивая…

Вот оно.

Я провожу пальцем по тонкому каменному выступу, об который поранила ногу некоторое время назад, и кладу кость сверху — параллельно.

Ней пикирует, переворачивается на спину и парит над землей с открытым брюшком, пока я подтягиваю закованную в кандалы ногу. — Обещаю, я почитаю тебе чуть позже, — бормочу я, приподнимая ступню, пока кандалы не оказываются прямо над костью. Затем опускаю ногу.

Сильно.

Ней срывается в бешеный полет, словно ее напугали до смерти.

— Прости, — шепчу я со смешком, пока она трется о мою шею, ища утешения.

Я замираю, прижимая ее к себе, и прислушиваюсь — не идут ли шаги? Не слышно ли признаков того, что кто-то услышал звук и идет с проверкой?

Тишина.

Я отпускаю ее, делаю глубокий вдох и приподнимаю кандалы. Вздыхаю с облегчением: кость раскололась ровно посередине.

Две половинки. Длинные.

Идеально.

Я поднимаю их, вскидываю высоко… и улыбаюсь.

Теперь осталось только сточить их по бокам и на концах, пока они не станут достаточно острыми, чтобы вскрыть замки на двери и кандалах. А потом — выбраться из этого лабиринта страданий.

Я приподнимаю лежак, прячу один костяной осколок под собой и начинаю тереть другой о пол — мягкое, ритмичное скрежетание. Все это время Ней игриво порхает вокруг.

Возбужденно.

— Fuirten looik-whíle ou. — шепчу я снова и снова…

Мы выживем.

Несмотря на глубокую, до костей, усталость, сон борется со мной — позволяет подобраться почти вплотную, а потом отталкивает. Снова и снова.

Виню в этом тишину, запахи, новую обстановку. В глубине души я знаю: это липкие остатки воспоминания, которое я отбросила, использовав его, чтобы задушить камень, который больше никогда не хочу видеть.

Никогда.

И все же я не могу остановить шторм в своей голове, совсем как облака снаружи…

Теперь я уверена: Эллюин была оторвана от Каана против своей воли. Она приняла решение, основываясь на нехватке знаний или под принуждением, связав себя с самцом из своих воспоминаний.

Подкуп, возможно? Хотя трудно представить что-то достаточно важное, чтобы сделать то, что сделала она. Зайти так далеко, чтобы консумировать брак, когда ее сердце так всецело принадлежало Каану.

Его грудь поднимается и опускается под моей головой, сердце бьет тяжелый ритм, приносящий мне пугающе много спокойствия — ровного и утешительного.

Живой.

Я никогда не привыкну к этому звуку. Ощущение свежее, но… древнее. Прикованное к некоторым камням, зарытым глубоко в моем ледяном озере.

Если бы я могла отсеять хорошее, впитать его, я бы это сделала. Но после увиденного — после того, как я прочувствовала удушливую тишину, что забила рот Эллюин и заставила ее чувствовать себя безнадежно пойманной в ловушку, — я не уверена, что у меня когда-нибудь хватит духа проглотить эту правду. Что я смогу смотреть на это, не желая разорвать ткань времени и закричать ей, чтобы она дала отпор.

Чтобы сражалась за Каана так же, как он сражается за все, что любит.

Я шире распластываю ладонь по его груди. Такая сильная и твердая подо мной. Надежная.

Он принял мои слова так мягко. Не обрушил на меня разочарование и даже не предложил копнуть глубже и изучить остальную часть памяти, хотя я абсолютно заслуживала правды, с которой слишком труслива, чтобы встретиться лицом к лицу.

В очередной раз он отдал мне все, ничего не оставив себе.

Я никогда не буду достаточно хороша для этого самца, но я попытаюсь.

Создатели, я, черт возьми, попытаюсь.

Где-то вдалеке пронзительный визг прорезает атмосферу — едва слышный.

Что-то внутри меня меняется так резко, что волна тошноты чуть не выворачивает мне кишки, а холодок пробегает по позвоночнику. Я напряженно вслушиваюсь, но не слышу ничего, кроме уверенного «тук-тук» сердца Каана и его глубокого, ровного дыхания.

Может, показалось?

Я закрываю глаза, пытаюсь очистить разум — уснуть, — но что-то продолжает дергать меня. Словно чувствую смену погоды, но мне нужно увидеть перемены самой: наблюдать, как набухают облака, почувствовать, как сладеет воздух, и ощутить на лице первые снежные вихри.

Жаль только, что уже метет, так что это не погода.

Любопытство берет верх.

Я целую Каана в веки — по очереди, — моля Создателей, чтобы он спал долго и крепко. Медленно, с осторожной грацией, я сползаю с лежака и застегиваю штаны, снимая остатки своей растерзанной рубахи. Натягиваю его, стараясь не обращать внимания на пятна крови и прорехи, заправляю, застегиваю ножны, а затем надеваю плащ и сапоги.

Бесшумно, как шепот, я спускаюсь по лестнице и выхожу в кусачий холод. Накидываю капюшон, ступая во двор, уже покрытый пушистым слоем нетронутого снега, который быстро проминается под моими сапогами.

Я смотрю в небо. Жмурюсь от снежинок, что тут же оседают на ресницах, вглядываясь в плотные серые облака в поисках чего-то необычного. Хотя трудно разглядеть что-то, кроме холодного, бушующего вихря белого и серого.

Я направляюсь к воротам, жду, пока невозмутимые стражники с лязгом откроют их, и выскальзываю наружу, спускаясь по тропинке, петляющей между разноцветными зданиями и заснеженными деревьями.

Деревня спит, ни души. Никаких подростков-Молтенмау, прорезающих небо визгом. Только далекий шум воды и мягкий шорох снега, которые пытаются ослабить тугой узел напряжения в груди.

Мирная тишина, которая ощущается как угодно, только не как мирная.

Пытаясь растереть странное, слегка тревожащее серебристое свечение, все еще путающееся вокруг моего запястья и пальцев, я держу уши востро. Продолжаю сканировать небо сквозь просветы в листве, замечая странные клочья тумана, спускающиеся по склонам восточного хребта. Еще недостаточно густые, чтобы скрывать призраков, но вполне способные сбить с толку любого пергаментного жаворонка, которого ненароком проглотят Движущиеся Туманы.

Ужасно некстати, учитывая грядущие лунопады, хотя, будем надеяться, новости о выходках Райгана долетят на юг не скоро.

Тропа выводит меня к широкой лазурной реке, петляющей по оврагу. Сонные прибрежные постройки выглядят как лавки, закрытые на время сна, с вывесками «закрыто» на декоративных карнизах.

Я выхожу на покрытый мхом мост, который дугой перекинут через реку, касается ромбовидного островка, стойко противостоящего бурному потоку, и перепрыгивает на восточный берег. Остановившись, чтобы опереться на перила, я пользуюсь возможностью осмотреть затянутое облаками небо; снег оседает на поднятом к нему лице, пока я наблюдаю.

Слушаю.

Что-то внутри меня слушает внимательнее.

Далекий звук взмахов крыльев заставляет мое сердце замереть, а затем оно мечется при виде чего-то, что движется среди облаков, как пятно света. Еще один визг — и маленький Мунплюм пробивается сквозь облака, сверкнув светящимися крыльями. Ее изящное бледное тело на фоне серого неба перехватывает дыхание.

Лири.

Я улыбаюсь, откидывая капюшон назад, когда троица оседланных Молтенмау вытесняет ее из облаков, загоняя в овраг под окрики наездников.

Лири наклоняется, позволяя мне разглядеть ее пустое седло, где кожа до сих пор хранит дыры от шпор Рекка, еще не заштопанные.