Нулевой уровень восторга.

— Ты чертовски разговорчива для той, что так возбуждена и готова, — рокочет он, вынимая пальцы, чтобы нежно помассировать меня. Мои щеки пылают от его слов. — Может, мне стоит стараться сильнее?

— Не… перетрудись…

Он поднимается, приподнимая меня.

Мои ноги обвивают его талию лишь на мгновение, прежде чем он укладывает меня на спину, растягивая на мехах. Упирается одной рукой в ложе у моей головы и возвышается надо мной, словно могучий Создатель, обретший плоть, — мышцы играют, пока он доводит меня до состояния извивающегося, стонущего, бессвязного месива.

Его вид, его запах, ощущение его пальцев внутри меня… этого достаточно, чтобы превратить меня в расплавленную лужицу. Я абсолютно уверена, что это правильно. Что мы с ним были созданы, чтобы подойти друг другу.

Две части целого.

Эта мысль прорывает плотину реки, которая и так едва удерживала берега, моя сердцевина сжимается, когда по телу пробегает дикая пульсация. Я наклоняюсь вперед, вцепляясь в него. Срываюсь с вершины, разбивающей душу, которая грозит расколоть меня на миллион покорных кусочков.

И всё это время он целует меня с неистовой преданностью, впитывая мои всхлипы, пока наслаждение разрывает меня на части, стирая остатки экстаза с этого набухшего пучка нервов.

Мое тело превращается в растопленное масло, а его улыбка — это улыбка плотского удовлетворения.

Он отстраняется, оставаясь на коленях между моих разведенных ног. Воплощение грубой красоты, чьи глаза заливают меня новой, лихорадочной волной жара.

— Надеюсь, ты не думаешь, что на этом всё, Сир…

Ведь я почти видела, как ты умер сегодня. Не один раз. И ты нужен мне внутри больше, чем воздух.

Я не произношу эти слова вслух, но, судя по его хриплому звуку, он понимает суть по моим глазам.

Он подается вперед, чтобы поцеловать кончик носа… челюсть… колючую кожу вдоль шеи. — Ты узнаешь, когда я закончу, Лунный свет. — Его слова бегут по моей коже, вызывая мурашки. — Ты почувствуешь это до самых костей.

Мое тело волнуется в предвкушении, ненасытное.

Ноющее.

Он собирает мою порванную рубашку до талии. Оставляет поцелуй на бедренной кости, посылающий новый разряд в сердце, и сдвигает белье достаточно, чтобы уделить такое же щедрое внимание складке между бедром и ногой. И всё это время он возится с пряжкой на моих левых ножнах, ослабляя её, и они с глухим стуком падают в меха.

Все мое тело дрожит от предвкушения.

Я приподнимаю ногу, подталкивая её к нему, пока борюсь со вторыми ножнами. Тихая просьба начать расшнуровывать сапоги, чтобы я могла сбросить эти чертовы брюки.

Его низкий смех звучит как перекатывающиеся камни. — У тебя терпения как у наседки-дракона.

Я отбрасываю вторые ножны. — Даже близко нет, — выдавливаю я, пока он начинает ослаблять натяжение перекрестных шнурков, его пальцы работают так медленно, что мне хочется схватить клинок и разрезать их самой. Но это хорошие сапоги.

Удобные сапоги.

Я запускаю пальцы в волосы, дергая за корни, сердце пульсирует в пустоту. С разочарованным стоном я мотаю головой, наблюдая, как снег кружит за мозаичным стеклом окна.

Взгляд скользит к синему осколку стекла, пока очередной шнурок поддается, и шелестящий звук высвобождает что-то внутри меня. Чувство дежавю, от которого мне становится… не по себе.

Неправильно.

Внезапно я не могу отвести взгляд от этого синего осколка. От кружащего за окном снега, уверенная, что я распростерта вовсе не под тем самцом, которому доверяю и которого уважаю всем своим искалеченным сердцем. А где-то в холодном и темном месте, с черными стенами и жемчужным небом прямо за стеклом.

Где-то… знакомом.

Еще один рывок, и я…

Я…

Я считаю снежинки, падающие на балюстраду снаружи, отвлекаясь от мужчины, расшнуровывающего мои парадные сапоги. Хотя этого недостаточно, чтобы стереть ощущение его насмешливого взгляда на моей коже, и я впиваюсь зубами в язык с каждым ослабленным узлом.

Я хочу, чтобы это были его руки, ослабляющие шнуровку.

Каана.

Но так должно быть. Я должна быть маленькой. Тихой.

Держать свой разум… пустым.

Мои руки сжимаются в кулаки в мехах ложа. Все, что я могу — не давать себе сдирать кожу с костей. Не выбить дыру в груди, чтобы раздавить собственное ноющее сердце.

Это неправильно.

Неправильно.

НЕПРАВИЛЬНО…

Лезвие холодит горло — уверенно. Наготове.

Одно неверное движение, и я труп. В этом я не сомневаюсь.

Сидя на пятках среди мехов, я держу руки по бокам, вглядываясь в расширенные зрачки Рейв, но не вижу ни капли узнавания. Второй раз за два дея она бросается на меня с клинком. Только теперь все иначе.

Ее оборонительная поза… пропасть между нами… это пустое смирение, что застыло в ее глазах прямо перед тем, как она рванула ногу, выхватила нож из сапога и рванулась вперед с рыком на губах…

Она принимает меня за кого-то другого.

— Лунный свет. Это я.

Ее взгляд дрогнул.

Я медленно поднимаю руку и накрываю ее ладонь. Рейв вздрагивает, сканируя мои черты, словно судорожные мазки кисти.

— Это Каан.

Жесткость тает на ее лице. Она делает резкий, судорожный вдох, расширившимися глазами уставившись на лезвие, до сих пор сжатое в кулаке.

Краска отливает от ее щек.

Она отпрянула, швырнув оружие, будто оно из огня. Клинок зазвенел по полу, позабытый, пока она смотрит на меня — не мигая. Не дыша.

Я тянусь к ней…

Она вскакивает и устремляется в ванную, исчезая в ее глубине… оставляя дверь настежь.

Приглашение я принимаю.

Скрипит кран, шум льющейся воды заполняет комнату, пока я сползаю с лежака и направляюсь к ванной, нарочито громко ступая — не хочу пугать ее так, чтобы это закончилось моим безвременным убийством.

Я прислоняюсь плечом к косяку, скрестив руки на груди, и вижу ее согнувшейся над каменной чашей, руки упираются в края. Растрепанные волосы закрывают лицо, не давая даже мельком увидеть ее черты.

Тишина густеет. Я был бы рад переждать ее, пока она не будет готова говорить, если бы не одно «но»: она царапает и без того израненную кожу по бокам ногтей.

— Рейв…

— Когда мы были в Домме, ты сказал, что Эллюин связана с… другим. Верно?

Сердце замирает — будто слова развернулись и ударили меня в грудь.

Она вспомнила Тирота? Это тот самый момент, когда она посмотрит мне в глаза и повторит те же слова, что когда-то нацарапала на жаворонке? Слова, которые я и так ношу в сердце: я никогда не буду достаточно хорош для нее. Достаточно силен.

Достаточно.

— Верно.

Она молчит так долго, словно я лежу на дыбе, и мои конечности тянут до предела, а пульс колотит так сильно и быстро, что голова идет кругом.

— Лунный свет, поговори со мной. Пожалуйста.

Она убирает волосы за уши, зачерпывает воду и плещет себе в лицо. Капли все еще стекают по носу, когда она немного выпрямляется, встречаясь со мной взглядом в украшенном зеркале над туалетным столиком, словно черпая в нем силы. То, что я едва могу оценить, будучи опустошенным ее ледяными очами.

В этих глазах — целая бездна мучений.

— Она все еще любила тебя, Каан. — Голос срывается на конце. Будто цепляется за крючок, который одновременно проходит сквозь мою грудь, прокалывает сердце и вырывает его из грудной клетки. — Ты должен знать, — выдавливает она сквозь дрожащие губы, — она любила тебя всем сердцем.

Слова все еще эхом отдаются в ушах, пока я смотрю в пол и закрываю глаза, уверенный: ничто прежде не распарывало меня так чисто.

Ничто не обескровливало так чертовски сильно.

Я даю себе миг, чтобы успокоить бешеный ритм сердца и обрести вид, достойный ее признания. Только когда чувствую, что земля больше не уходит из-под ног, я прочищаю горло и снова встречаюсь с ее отражением.

— Ты… помнишь?

Между бровей ложится едва заметная складка, прежде чем она опускает взгляд на воду, кружащуюся в чаше.