Мелодия дробится у меня в черепе, многие слова незнакомы — резкие и зазубренные.

Я прижимаю ладони к голове, пытаясь унять эту трещину в черепе, похожую на разбитое яйцо, но замираю, почуяв запах крови. Она размазана по всей моей левой ладони.

Схватив лампу Каана, я провожу ею над глянцевой красной лужей на земле, поднимаясь, чтобы лучше рассмотреть ее масштаб.

Слишком большой.

— Раша?

Голос срывается.

Я ступаю прямо в кровь и прохожу глубже в логово. Вскрикиваю, когда огромная фигура предстает передо мной в своем ужасающем, опустошающем виде.

Ферн — желто-оранжевый молтенмау Раши — зависла в воздухе, пригвожденная к месту осколками обсидиана, пронзающими ее со всех сторон. Будто она пыталась взлететь при первом же запахе опасности, но была мгновенно пронзена в грудь.

Крылья.

Живот.

Шея.

Мое сердце разматывается, вены, артерии, плоть — все распадается на части, пока не кажется, что внутри ничего не осталось.

Я шатаюсь, глядя на ее голову, свесившуюся под неестественным углом. Глаза широко открыты, красные зрачки помутнели. Клюв приоткрыт, кровь капает с раздвоенного кончика языка: кап-кап-кап.

Зрение двоится, сходится снова. Я гадаю, не мерещится ли мне — не слишком ли сильно меня «взбодрил» этот слив — пока кто-то не произносит серию шипящих слов, от которых волосы на моей душе встают дыбом.

— Jisthh et aagh. Et zist fiyah ke!

Пламя лампы Каана вспыхивает, обжигая ладонь.

Я роняю ее, отпрянув от пожара. Огонь взметается ввысь, ударяясь в потолок, словно струя драконьего пламени. Камера освещается с такой яростной интенсивностью, что я вынуждена щуриться, прикрывая лицо рукой как скудным щитом от лучистого жара.

Горячий, жадный свет освещает всё.

По стенам выстроились многочисленные Шипы, длинные мечи направлены в землю между их ступнями, лица скрыты серебряными шлемами — глаза мерцают, как драгоценные камни, брошенные в свет огня. На мочках их ушей болтаются одинокие бусины, блестящие, как немые угрозы.

Новая команда шипит по пещере, произнесенная крупным мужчиной, более богато украшенным, чем остальные.

Я пронзена его кровожадным взглядом, пока огонь низвергается на прекрасную, сломленную Ферн. Она вспыхивает с такой силой, что камера превращается в печь, воздух портится от едкого дыма обгоревших перьев и драконьей плоти.

Не в силах смотреть, я отвожу взгляд и вижу Рашу: связанную, с кляпом во рту, зажатую между двумя здоровенными воинами, которые вдвое крупнее ее. Ее большие зеленые глаза так широко распахнуты от боли и страха, что из горла вырывается хриплый звук.

— Предательская шлюха, — шипит один из Шипов, толкая ее.

Она едва успевает издать приглушенный крик, прежде чем клинок пробивает ее горло сзади.

— РАША…

Она захлебывается, кровь пачкает кляп.

Мое лицо искажается, губы оттягиваются, мышцы шеи напрягаются, когда я вкладываю всю свою ярость в единственную рычащую команду:

— Gurn ed akin, ah…

Что-то ударяет меня по левой лодыжке.

Булдер исполняет мою волю: часть потолка обрушивается, раздавливая трех Шипов. В то же мгновение я падаю, его песня исчезает. Смытая железной стрелой, которая едва не задела мое ахиллово сухожилие. Эта боль ничто по сравнению с глубокой тоской в груди при виде Раши, которую бросили на землю, как куклу. Безжизненную.

Мертвую.

Окружение превращается в горящее пятно.

Шипы сходятся вплотную. Серебряная петля затягивается на судьбе драгоценного дневника, привязанного к моему животу. Реликвии, обладающей силой изменить… всё.

Я хватаюсь за рукоять кинжала, переводя взгляд с одного солдата в доспехах на другого, гадая, кто из них схватит меня первым. Кому из них мой клинок в итоге вонзится в глаз.

Я лучше умру, чем встречусь лицом к лицу с Тайротом. Лучше сгорю рядом с Ферн и Рашей, чтобы моя душа смогла передать послания Каану через его ручную беспризорницу.

Дыхание перехватывает, когда я замечаю узкую расщелину в стене, уходящую вправо. Ее определенно не было раньше. Вероятно, она ведет глубже в гору, но…

Лучше смерть, чем это.

Молча поблагодарив Булдера, я переставляю здоровую ногу и шарю в кармане плаща. Осматриваю приближающихся палачей. В последний раз смотрю на бедную Рашу, лежащую на земле у них за спинами — ее глаза широко открыты и так душераздирающе пусты. В последний раз смотрю на скелет Ферн, чьи остатки перьев и плоти пожирает Игнос.

— Вы все монстры, — рычу я, преодолевая комок в горле.

Напыщенный смех разражается отовсюду, кроме стоического командира. Насмешливый голос угрожает согнуть меня в три погибели о камень за то, что я подумала, будто смогу незамеченной пробраться в королевство моего брата.

Мои пальцы смыкаются вокруг банки с лунным светом, пока я выдерживаю пронзительный синий взгляд командира.

— Не могу дождаться того дня, когда вы будете вынуждены склониться перед законной королевой и ответить за свои чудовищные преступления.

Между его бледными бровями залегает складка.

Я бросаю банку. Она разбивается, морозный свет взрывается, я хватаю лампу Каана и бросаюсь вверх. И вслепую пробираюсь сквозь шум.

Я шагаю по лужам крови, усеянным ошметками плоти и осколками костей, вдыхая металлический воздух, пропитанный зловонием экскрементов. Один из драконьих клинков Каана вращается между моих окровавленных пальцев. С разворота я швыряю кинжал и смотрю, как он с глухим стуком вонзается в истерзанные остатки содранной грудной клетки Рекка Зароса.

Он висит там, растянутый, с привязанными к столбам руками, голова безвольно свесилась вперед — ни движения. Мертв.

Окончательно мертв.

Трудно быть живым, когда сердца больше нет в груди. Впрочем, я так и не нашла это самое сердце, и решила больше никогда об этом не думать. Если только моя Иная не бросила его в огонь или, может, не выкинула в окно, выходящее на лабиринт грязных улиц внизу — в чем я сомневаюсь, — то я не хочу знать.

Я также не хочу думать о… ней.

О моей Другой.

Не с теми воспоминаниями, которые я только что затолкнула под лед, где им и место, чтобы никогда больше не касаться их.

Я вздыхаю и склоняю голову набок. Оглядываю месиво, которое моя Иная устроила из Рекка, превратив его в нечто совершенно неузнаваемое. Снова сканирую доступные участки кожи, пытаясь найти хоть клочок, который не обгорел.

Безуспешно.

Что бы я отдала, чтобы увидеть, как она сворачивает его в узел и запихивает в камин? По крайней мере, я представляю, что именно так она нанесла такие повреждения, заставив его ощутить, как плавится плоть. Заставив пережить ту же шипящую пытку, которую терпела Лири, когда он подлетел с ней слишком близко к солнцу.

Мой взгляд мечется от одной кровавой рваной раны к другой; каждая, вероятно, нанесена его же сапогами, брошенными в углу, со шпорами, покрытыми падалью. Творческий порыв, который превзошел даже мои собственные садистские планы.

Отдам должное, когда это заслуженно.

Никогда я не видела такой зверской бойни. Она отомстила за Лири и Эсси так тщательно, что работать не с чем. Осталась лишь вспышка ярости из-за шрамов, которые Лири будет носить вечно, да ноющая боль от постоянного отсутствия Эсси.

Из-за него.

Я прочищаю горло и шагаю вперед. Поддеваю кончиком пальца подбородок Рекка, откидываю его голову назад и смотрю в пустые глазницы изувеченного черепа.

Понятия не имею, куда делись его глаза. Еще одна вещь, о которой я не хочу думать.

— По крайней мере, она заставила тебя страдать, — говорю я, преодолевая раздражающий ком в горле, и опускаю руку.

Его голова безвольно падает вперед.

Я вздыхаю, выдергиваю клинок, разворачиваюсь на каблуках, возвращаюсь к двери и швыряю его обратно.

Стук — прямо между его несуществующими глазами.

Я разминаю шею и делаю шаг вперед, когда кто-то стучит в дверь.