Здесь красиво. Место искусно «спето». Но оно кажется могилой.

Ускоряюсь, почти бегу вниз по лестнице, зажатой между высокими остроконечными зданиями из обсидиана. Каждому порыву ветра, что врывается в мои пересохшие легкие, я посылаю проклятия. Проклинаю размеры этого чертового города — декоративный лабиринт, который, кажется, вот-вот схлопнется и пережует меня, превратив все свои отточенные структуры в острые зубы разъяренного зверя.

Я не хочу здесь находиться, зажатая в тисках снежных вихрей. Хочу домой, на жаркий, влажный север, подальше от предстоящих тяжелых разговоров. Хочу напиваться крепким пойлом в каком-нибудь кривом игорном притоне, притворяясь, что мир не настолько прогнил, как я думала раньше.

Заворачиваю за угол и наконец упираюсь в высокую черную стену, опоясывающую Аритию. Почти валюсь с ног от холодной усталости и облегчения.

Шорох перьев заставляет меня едва не наложить в штаны. Чувство усиливается, когда я поднимаю глаза и вижу массивного Молтенмау на стене; передние когти подобраны.

Замираю.

Зверь стряхивает корку налипшего снега, открывая грудь, стянутую седлом, — это приносит крошечную долю облегчения.

Не дикий.

Хоть его голова и опущена в позе покоя, красные глаза нагло следят за мной, оценивая с некомфортным любопытством.

Перевожу взгляд на стену под его насестом, туда, где к камню прирос мертвый плачущий висп. Его сухие останки служат бледным стражем единственного неохраняемого выхода… который к тому же является секретом, доступным лишь при активации голодных рун, питающихся теплой кровью.

Наблюдая за зверем наверху, лезу в карман в поисках пузырька с кровью колка, который я припасла. Онемевшие кончики пальцев пронзает острая боль.

— Черт, — бормочу я, выуживая окровавленные осколки стекла и бросая их в снег. Остатки разбитого пузырька.

Неудача.

Высвобождаю клинок и провожу им по ладони. В ране скапливается тепло, и я сжимаю пальцы, стараясь не думать о боли.

Не сводя глаз с любопытного дракона, крадусь к стене, пытаясь игнорировать глубокий рокот, доносящийся из широкой груди Молтенмау. Это суровое напоминание: приблизиться к связанному дракону без всадника поблизости часто расценивается как угроза.

С моей точки зрения, я кровоточу. А кровоточащие существа менее опасны, чем те, что не кровоточат. По крайней мере, я убеждаю в этом саму себя, размазывая влажную ладонь по камню.

Моя кровь впитывается, проявляя очертания невидимых ранее рун, которые начинают шипеть и дымиться.

Стискиваю зубы, упираясь в стену. Надеюсь, гравировка не настолько голодна, чтобы сбить меня с ног и превратить в легкую добычу.

Кровавые знаки растворяются одновременно с моим тающим равновесием…

Три.

Два.

Один.

Часть стены втягивается в небытие, открывая арочный выход из этой прекрасной, бездушной гробницы. Идеальный проем, из которого открывается вид на широкую пропасть и лес плачущих виспов на другой стороне, разросшийся по крутому склону горы. Тонкие деревья швыряет бурей, словно водоросли в бурном потоке.

Спотыкаясь, прохожу сквозь проем.

Камень захлопывается так быстро, что меня едва не выталкивает обратно — будто стена пыталась столкнуть меня с крутого скалистого гребня, на котором построена Арития.

— Держись, Булдер!

Закидываю руку назад. Вцепляюсь в жесткую каменную ладонь, которая вырывается из стены и дергает меня, останавливая. Кажется, будто сердце сейчас вырвется из ребер, пролетит сквозь слепящий вихрь ветра и снега и насадится на скалу где-то далеко внизу.

Гладкая рука каменеет вокруг моих сжатых пальцев, пока я хватаю ртом воздух, пытаясь вернуть свое сердце обратно в чертову грудь.

Было близко.

Все еще наполовину свисая над обрывом, смотрю вверх на Молтенмау. Он изучает меня поверх припорошенного снегом крыла. И всё еще рычит. Наверное, надеется, что Булдер сбросит меня в пропасть, чтобы я стала легкой добычей.

Может, я и не самый преданный его адепт, но Богу земли я нравлюсь достаточно, чтобы не превращать меня намеренно в драконий перекус.

— Снова здесь, Булдер…

Медленно он подтягивает меня обратно, пока я не валюсь к стене, все еще ощущая, как мир качается под ногами.

Противные, паразитические руны.

Отрезаю полоску ткани от плаща и использую её, чтобы перевязать руку. С двоящимся зрением и нечувствительными от мороза пальцами это дается с трудом.

— В-верни меня н-на выжженные равнины дома, — выплевываю я, прячу клинок и поворачиваюсь к скрытой лестнице. Она зигзагом поднимается по гребню, уходит влево вдоль отвесного склона горы, а затем огибает лес. Тропа — реликт былых времен, окончательно стертый битвой снега и ветра.

Мир двоится, сходится, снова двоится…

Вздыхаю.

Если я не упаду и не сверну себе шею, это будет чудо.

Осторожными шагами начинаю опасный путь. Пересекаю склон утеса, когда Молтенмау издает визг такой силы, что он перекрывает завывание ветра.

Разворачиваюсь, щурясь.

Сквозь вихри снега вижу, как зверь расправляет массивные, покрытые перьями крылья. С несколькими яростными взмахами он отрывается от стены и устремляется к огромному шипастому силуэту, который венчает горный город, — окна дворца ярко контрастируют с мутной тьмой.

Дворец.

Сердце пропускает удар.

Меня шатает, когда земля содрогается, словно кто-то щелкнул меня снизу. Быстро. Точечно. Такой толчок бывает только тогда, когда Булдер пытается мне что-то сказать.

Хмурясь, открываюсь навстречу…

Его песня врывается в мои уши. Баритоновая колыбельная; меланхоличная мелодия почти напоминает…

Ту самую, которую он пел Слатре, когда она была в норе в Домме

Сожженной.

Сломанной.

Разворачиваюсь, вглядываясь сквозь бушующую бурю туда, где среди горных хребтов притаилась группа древних, заброшенных нор. В одной из них прячется мой милый возничий, ожидая с Молтенмау.

Ожидая, чтобы отвезти меня обратно в Забвение.

Неприятное чувство, похожее на удар стрелы, вонзается в грудь.

Холодный, голодный ужас.

Вскакиваю на ноги и бегу.

Мои ноющие ноги подкашиваются.

Я спотыкаюсь. Хватаюсь за острый камень и оседаю в его скудное укрытие.

Пытаясь выровнять дыхание, я сжимаю озябшие ладони у рта, чтобы согреть их горячим выдохом.

Наконец убедившись, что не собираюсь упасть в обморок, я смотрю на огромную пещеру впереди — ее едва можно разглядеть, если бы не случайный луч лунного света, прорезающий облака.

Я складываю ладони рупором и издаю жужжащий звук птицы-пучкохвостки. Звук усиливается, отражаясь от острых краев пещеры, прежде чем окончательно затихает.

И я начинаю считать.

Раз… Два… Три… Четыре… Пять…

Мир продолжает расплываться и качаться, пока я вглядываюсь в темноту, ожидая. С каждой секундой узлы внутри меня затягиваются все туже.

Мы договорились на шестидесяти счетах. Если нет ответа — что-то случилось.

Пятьдесят четыре… Пятьдесят пять…

Давай. Ну же. Давай…

Уху-ху-ху

Я едва не плачу от облегчения.

Прошептав тихую молитву Создателям, я откидываю крышку медной лампы Каана и с помощью маленького пламени пробираюсь в дрожащую нору, едва уворачиваясь от кусков падающей породы.

Нам нужно выбраться отсюда. Быстрее.

Я сворачиваю за угол и выхожу в большую гнездовую камеру.

— Раша? — шепчу я, переступая через бледные ветви и обломки обсидиана. Пещера снова гудит.

Трясется. Словно она в ярости.

Раздается резкий треск. Это единственное предупреждение: клин камня падает прямо передо мной, так близко, что чуть не раздавливает пальцы ног.

Я отступаю назад, спотыкаюсь о бревно и падаю на копчик. Боль пронзает позвоночник, лампа Каана отлетает в сторону, но пламя продолжает гореть.

Что за проблема у Булдера?

Я открываюсь навстречу…

Его песня обрушивается на меня с такой силой, что я судорожно вдыхаю воздух. Его тон плотный и гортанный. Тягучая смесь гнева и печали — так непохоже на этого стойкого бога.