Я спотыкаюсь сквозь кладбище дымящихся туш, преследуемый воплями Маэлль, которые дерут меня до костей…

«Отступай!» — орю я мысленно. «Пожалуйста, Маэлль! Пожалуйста, послушай».

Гортанный звук вырывается из меня, рождённый не из моего разорванного живота, а из пищащих звуков, которые она издаёт. Из мучительных криков в небо.

Ко мне.

«Живи… Пожалуйста…»

В ответ эхом отдаётся лишь тишина.

Мои ноги перестают работать.

Я держу руку прижатой к животу, пока валюсь вперёд и шлёпаюсь в коричневую жижу, воняющую мертвечиной, ослеплённый приступом боли. Словно чьи-то когти находятся у меня в животе, разрывая меня пополам, распускают шов во всю ширину.

Моё зрение проясняется, взгляд заостряется. Я издаю мокрый выдох, а затем выкашливаю его обратно с окровавленным плевком.

Сцепив зубы, я поднимаю свободную руку, толкаю её вперёд и пополз через грязь — глаза прикованы к стене. Слишком отчетливо сознавая жуткое онемение, пробирающееся по моим мышцам и поглощающее меня шагами.

Парализующее меня.

Тёплая надежда вытекает из моих вен, сменяясь горьким смирением.

Я не выкарабкаюсь…

Мой следующий вдох становится гуще. Едва достаточный для того, чтобы удержать тьму от сгущения по краям моего зрения.

Мах умерла лицом к земле.

Я не хочу умирать так.

Я укрепляюсь, используя остатки сил, чтобы повернуться на бок, а затем шлёпнуться на спину, жадно втягивая воздух сквозь сцепленные зубы — быстро.

Затем медленнее.

Время растягивается, извивается и томится, пока я смотрю снизу вверх на луны Молтенмау сквозь клубы густого дыма и светящиеся серебряные ленты…

Даже в своей смерти драконы великолепны. В отличие от меня, увядающего в грязи. Подобающе, учитывая, как легко я опустил руки в отношении Дотеи. В отношении территории, которой я, вероятно, был нужен, хотя мне и нечего особо предложить.

И всё же…

Слева от меня происходит смазанное движение, и я наклоняю голову; весь мир дергается от этого движения, заставляя моё тело содрогнуться от рвотного позыва. Мне удаётся удержать свои разорванные кишки в узде, пока я осматриваю созданное мной пекло, ровно в том месте, которое забрало Эсси.

Раздаётся тупой удар. Рябь в воздухе заставляет моё сердце замереть.

Заставляет дрожь подняться по моему позвоночнику.

Огонь начинает извиваться, взмахивать и расти, пульсируя жизнью. Словно детёныш только что вылупился из языков пламени, а теперь расправляет крылья. Наклоняет голову.

Издаёт высокий крик.

На мгновение я задаюсь вопросом, не играет ли Игнос в игры, придавая себе форму больших, трепещущих зверей. Осознаю, что всё куда проще, когда языки пламени отдуваются назад, открывая мифическую птицу Феникс, расправляющую крылья, — всю из пылающих красных перьев и с золотым крючковатым клювом. Картина, сорванная прямо со страниц моего воображения, — без сомнения, — выглядящая точь-в-точь как Мах рассказывала о них перед каждым сном, прежде чем уложить нас с Дотеей в наши постели и пожелать нам спать крепко. Точь-в-точь как я рассказывал о них Роану после того, как он родился ублюдком в нашей семье, удрав в тени в тот самый миг, когда его вырезали из бездыханного тела его мах.

Должно быть, яд уже добрался до моего мозга.

Невероятно детальное явление поднимает крылья и бьёт ими вниз, совершая прыжок, вырываясь из языков пламени, точно взлетая из гнезда, обдавая мою кожу горячим воздухом, который ощущается реальным. Оно рвётся вверх пульсирующими рывками — угли капают с его крыльев с усиками и хвоста, словно капли лавы, которые шипят перед тем, как удариться о землю, — а затем пробивает густое облако дыма, бурлящее в его следе.

Исчезло… словно его там никогда и не было.

И не было, если честно.

Не имея ничего другого делать, кроме как ждать, пока жизнь вытечет из меня, я смотрю на клубящийся дым, кажется, целую вечность, раздавленный мучительными звуками сражающихся драконов.

И я жду. Чего — не знаю.

Может быть, того, чтобы эта долбаная боль в моей груди прекратилась.

Но она не прекращается. Напротив, она становится хуже, когда крошечная, изящная фигура выбегает из окутанной дымом полутьмы, сокрушающей меня со всех сторон. Она одета в мазки грязи и пепла, хотя это ничуть не скрывает её длинные, ярко-красные волосы.

Ничто не смогло бы.

Эсси…

Даже в моём воображении её красота не имеет равных — она мчится ко мне этой трепещущей походкой, точно созданная из воздуха. Я не могу не желать, чтобы у нас было больше времени вместе. Чтобы я не подвёл её, отключившись на земле у её ног, спав, пока она охотилась на равнинах, сожравших уже слишком, сука, много.

Она падает на колени подле меня, паника застыла на её лице, пока она осматривает меня широкими глазами.

Даже близкое соседство её явления заставляет мою кожу чесаться. Я чувствую это. Значит, я буду чувствовать, как меня жрут, если не изойду кровью раньше.

Отлично.

С дрожащими руками она тянется вверх и пытается заправить волосы за уши.

— Чёрт-чёрт-чёрт, — бубнит она, а затем поднимает то, что осталось от моей рубашки; её плоть встречается с моей. Слишком тёплая и реальная.

Больше, чем я заслуживаю.

Она осматривает мою рану. Рвёт мою рубашку шире, чтобы осмотреть остальную часть меня, прослеживая линии этих красных вен смерти своими чертовски красивыми глазами.

— Я… п-прости.

— Сбереги дыхание, — рычит она, не сводя взгляда с моего обнажённого торса.

Будь у меня больше контроля над галлюцинацией, я заставил бы её смотреть мне в глаза до самого конца.

Я использую оставшиеся капли сил, чтобы поднять руку и прижать ладонь к её лицу.

Она делает резкий вдох и наконец встречается со мной взглядом; её глаза плавают в чём-то таком, что я, кажется, искал всю свою жизнь.

— Не смотри на меня так, — отрезает она, опешив и опустив взгляд на мою рану. — Ты не умираешь.

Моя рука падает с её лица. Энергия исчерпана.

Здесь ты ошибаешься, милая…

Возможно, я произношу это вслух, потому что она рычит, а затем садится на меня верхом. Весь воздух выбивает из моих лёгких, когда я смотрю снизу вверх в её свирепые глаза, желая, чтобы все мои мечты сбылись, пока моё сердце не выплюнуло последние стуки.

Пока её сердце всё ещё билось.

— Я не мертва! — Она хватает мою руку, выпрямляет её, а затем распластывает по своей груди, прямо поверх своего колотящегося сердца, которое долбит в меня — сильно и быстро.

Всё это лишь доказывает, что моё воображение очень, сука, добро ко мне.

— Создатели, — бубнит она, а затем вонзает пальцы в мою рану, прошивая меня очень реальным копьём боли. Будто она только что зачерпнула мои выпавшие кишки пылающей ложкой. — Я НЕ МЕРТВ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!

Думаю, я рвусь, хотя по правде у меня нет дыхания, чтобы издать такой звук, — глядя на её лицо так пристально, что глаза начинают болеть. Я наношу на карту веснушки на её щеках, все ровно там, где им и положено быть; её большие глаза окаменели от поразительной решимости. Тот же взгляд, который появляется у неё, когда она работает над этими долбаными камнями, но куда более интенсивный.

Наконец я смотрю на веснушку над её губой — слишком точно. Слишком идеально, чтобы я мог такое выдумать.

Значит—

Мучительный звук поднимается по моему горлу.

— Но ты будешь мёртв. Очень скоро, если я не сделаю что-нибудь, чтобы исправить тебя. Твои внутренности уже почти вываливаются.

— Ты… П-пппламя—

Её ладонь шлёпает по моему рту, прижимая его и заставляя умолкнуть.

— Сбереги свои силы, — рычит она, и срочность в её голосе связывает меня так туго, что становится трудно дышать. — Я собираюсь исцелить тебя, но мне нужно, чтобы ты доверился мне.

Не думаю, что она осознаёт, какой властью надо мной обладает прямо сейчас. Она могла бы попросить мою душу, и я повязал бы на неё долбаный бантик.

Мне удаётся кивнуть.

Её глаза туманятся чем-то похожим на стыд, прежде чем она подносит запястье ко рту и глубоко впивается зубами, отстраняясь, когда глянцевая краснота выступает на поверхность полукруглой раны. Она колеблется, бубнит несколько ругательств, а затем толкает руку вперёд и прижимает рану к моим губам, заставляя свою кровь капать мне на язык. Наполняя мой рот металлической теплотой, пропитанной вкусом дыма. Словно её суть… опалена.