— Все хорошо, — шепчу я, осматривая ее камеру. Мой взгляд цепляется за ведро с нечистотами в углу, переходит на кучи нетронутой еды у решетки — гниль. Обесцвеченные куски мяса, покрытые слоем бледных личинок, пирующих на подачке.

— Я здесь, милая.

Мое внимание переключается на одеяло, под которым она пряталась, и я замечаю две половины разорванного пергаментного жаворонка, спрятанные в складках. Я приглаживаю ее спутанные волосы, взгляд поднимается к множеству лун, нацарапанных на потолке, а затем к сажевым буквам на стенах. Конечно, не Кизари. У нее почерк более изящный, буквы соединены без усилий.

Кроме...

Мой взгляд замирает на тонком предложении, выцарапанном так глубоко в сером камне, словно по нему прошлись тысячу раз. Определенно почерк Кизари.

О, дорогая.

Я собираю ее грязные волосы, убирая их в сторону, чтобы потереть ей спину, перечитывая эти три маленьких слова...

— Кто... — я прочищаю горло, все еще саднившее от боли. — За кого ты меня приняла, Кизари?

Она немного отстраняется, любая мягкость исчезает из ее позы и выражения лица, когда она вытирает щеки и вскидывает подбородок. — Как ты здесь оказалась?

Вопрос повисает в воздухе.

Замерев на мгновение, я убираю прядь волос с ее глаз и заправляю за ухо. — Долгая история, но я в порядке... А ты?

— О, я... а-а... я охотилась за лунными осколками, — говорит она, закатывая глаза и смахнув случайную слезу с щеки.

Это совсем не то, о чем я спрашивала, Кизари...

— Мискунн передал мне очень путаное послание, намекающее, что я должна найти оставшиеся части павшего дракона Мах, чтобы... — она вздыхает и качает головой, подбирая порванного жаворонка из складок своего одеяла. — Неважно, — шепчет она, положив обе половинки на ладонь и накрыв сверху другой рукой. — Я здесь. Попалась в ловушку этого безумца.

Я изучаю сгорбленные плечи и опущенный взгляд. Обкусанные ногти. То, как ее руки берегут этого маленького жаворонка, словно самое драгоценное, что у нее когда-либо было.

— За кого ты меня приняла, Кизари? Когда только очнулась?

Что-то мелькает в ее глазах.

— Знаешь, — шепчет она, разглядывая свои сложенные ладони, — Пах учил меня не издавать ни звука. Не спорить и даже не открывать рот, если только меня специально не позовут. Будь маленькой и тихой, говорил он. Маленькие, тихие самки — вот что нужно миру. А не громкие, которые не умеют держать свои мысли при себе и заткнуться к чертям.

Последние слова выплюнуты с такой яростью, что отскакивают от стен эхом.

Я хмурюсь.

Никогда не слышала, чтобы Кизари ругалась. И чтобы говорила с таким ядовитым тоном.

— Вот такой я была фазы напролет. Маленькой. Тихой. — Она поднимает руку, нежно зажав клюв жаворонка между пальцами, пытаясь расправить заломы. — Первый раз я по-настоящему закричала всем своим существом... двадцать три фазы назад.

Она преподносит эти слова как признание. Словно они слишком долго лежали у нее на сердце.

— Я кричала ради него. — Она указывает на камень у себя на лбу. — Ну, в основном.

Мой хмурый взгляд становится глубже. — Ты кричала ради Бога Эфира?

— Калис, — поправляет она с царственной строгостью. — Это его имя. Калис.

Я киваю. Повторяю имя. Интересно, не свело ли это место ее с ума? Аркин тоже копался у нее в голове? Это может свести некоторых с ума, если делать неаккуратно. Может, она сопротивлялась сильнее, чем я? Или недостаточно тихо сидела?

— И он пришел, Кизари? Калис пришел?

— На какое-то время, да...

Чувствую, будто мне загадали загадку, в которой трудно разобраться, а мой избитый мозг пульсирует так сильно, что я не уверена, стоит ли пытаться.

— Почему ты закричала?

Она снова пытается разгладить заломы на клюве жаворонка. — Потому что Паху нужна была милость Ботайма, а я была наградой.

О нет.

Кизари, нет...

— Я была тихой, как учил Пах. До самого конца.

У меня все внутри переворачивается.

— А Великий Канцлер — нет, — продолжает она, ее лицо жесткое, безжалостное — такой контраст с той Кизари, которую я знала. — Не в первый раз. И не во второй. В третий.

— Ты...

— Да. — Она встречается со мной взглядом, ее собственные глаза остекленели. Она никогда не была так похожа на свою Мах, как сейчас. — Я выполнила свой долг как дочь великогоТирота Вейгора.

Моя кровь кипит. Почти расплавляет изнутри, когда я понимаю, что считала ее совсем юной все эти фазы из-за того, как она себя держала. Но это просто маска, которую она использовала, чтобы защититься от ужасов, которые на нее наложил Пах.

Твою мать.

Я думала, Тирот защищал Кизари. Обожал ее до такой степени, что душил своей любовью. Я ошибалась. Была слепа.

Надо было догадаться.

— Вот почему... — я очищаю горло от хрипа. — Вот почему ты предложила себя Создателям в эту фазу.

— Ему я в любом случае надоела. Стал просить о другом. Видимо, я была не очень хороша в этом. — Она пожимает плечами, и полуулыбка на ее разбитых губах говорит мне, что, возможно, это было преднамеренно. — Я предложила себя Создателям как способ оборвать власть Паха надо мной. И потому что... — ее дыхание перехватывает.

— Что?

Та улыбка смягчается. — Мое сердце уже принадлежит одному.

Создатели. Она провела слишком много времени в одиночестве...

Чтобы не зацикливаться на этом, я тянусь сквозь прутья, не пропуская, как она убирает жаворонка из зоны моей досягаемости. Словно думает, что я хочу его отобрать.

Я сжимаю ее руку, понимая, что нет слов, способных исправить нанесенный ей ущерб. Нет шва, который навсегда остановил бы кровотечение этих ран. Но в тишине, возникшей между нами, я клянусь помочь ей обрести покой. Помочь найти место, где ее разум сможет отдохнуть.

Как-нибудь.

— Ты думаешь, он нас отпустит?

Нет, Кизари. Он собирается использовать нас, чтобы причинить боль тому, кого мы обе любим.

Я не произношу этих слов. Все, что ей сейчас нужно — это надежда. И это...

Это я могу ей дать.

— У меня есть то, что ты должна увидеть, — шепчу я, убирая руки от ее камеры. Тянусь вниз, приподнимаю край рубашки и начинаю разматывать полоску ткани, обернутую вокруг талии. Горло сжимается.

Сердце тяжелое.

Было непросто скрыть дневник от того, кто рылся в моем разуме. Может, я и хороша в ментальной пустоте, но с такими ограниченными силами могла защитить лишь немногое. Это чуть не убило меня не раз, но это была бы достойная смерть.

Почетная.

Потому что этот дневник, слова в нем... они личные. Не для кого, кроме Рейв, Каана и моей милой, сломленной племянницы, которой так отчаянно нужно знать, как сильно ее любят.

Это стоило того.

Радинее.

— Руны на висках нужны, чтобы я не спала, — бормочу я, разматывая очередной слой, пропитанный кровью. — Чтобы сломить меня, разрушить защиту, пока Разрушитель разума не сможет извлечь остатки моих секретов. Как только он это сделает, он найдет его. Аркин заберет дневник.

Я снимаю последнюю повязку, вынимаю дневник и изучаю обложку. Чувствую тяжесть секретов, хранящихся внутри.

— Я бы никогда не простила себе, если бы сначала не дала тебе шанс прочитать эти слова.

Я просовываю его сквозь прутья.

Кизари хмурится, кладет жаворонка на колени и принимает тяжесть книги. Она вертит ее в руках, прежде чем провести нежными пальцами по рисунку на обложке. — Это похоже на мáльмер дяди.

— Да.

Я давлюсь этим словом.

— Это красиво, — шепчет она, обводя форму крыла Мунплюма, прежде чем взглянуть на меня. — Оно принадлежит ему?

— Нет. Это... — я делаю паузу, чтобы выровнять дыхание, прежде чем натянуть улыбку. — Это дневник твоей Мах.

Кизари замирает. Словно она внезапно взлетела в небо, свернулась там и окаменела.

— Я, ах, я рискнула отправиться в Аритию, чтобы найти его. — Я смотрю на свои руки, сминая окровавленную ткань в ком. — Я прочитала только последние записи, но думаю... — слова застревают в горле. Я прочищаю его, глядя в ее блестящие синие глаза — такие похожие на глаза ее матери. — Думаю, тебе стоит начать с самого начала.