То, как он сгорбился над зеркалом, держа в руке штихель, а глаза наполовину скрыты копной кудрявых рыжеватых волос, заставляет сердце подпрыгнуть к горлу так высоко, что становится невозможно дышать. Это так жестоко напоминает мне о моей милой, павшей Эсси, что на мгновение я проваливаюсь в другое время.

В другое место.

Роан окунает кончик штихеля в порез на ладони и продолжает царапать руны на листе меди. Точно так же, как я снова и снова видела у Эсси.

Это почти заставляет мою грудь провалиться внутрь.

— Создатели, Роан, — Пирок прошагал мимо, его тесная синяя рубашка задралась до середины живота. — Эта комната была прибрана до того, как я поднялся наверх и привел себя в порядок. Как ты вообще функционируешь, окруженный этим хаосом, — уму непостижимо.

Он наматывает на шею толстый желтый шарф и плюхается на кресло, прорывая боковой шов на украденных им красных штанах, затем закидывает руку за голову.

— Самое забавное, что я чувствую то же самое по поводу твоего присутствия, — бормочет Роан, но брат уже храпит.

Каан проходит мимо меня, слегка сжимая плечо. Тихая фраза — я рядом, когда будешь готова поговорить — заставляет меня почувствовать себя последней сволочью из-за того, что я скрываю кровавую привязь.

Сихарна права. Мне нужно быть честной с ним. Но это придется отложить.

Если я расскажу ему до завершения убийства, нет такой реальности, в которой он позволит мне в одиночку отправиться убивать кого-то глубоко на территории его брата, пока меня периодически пытают. Он бы настоял на том, чтобы сопровождать меня. А если бы что-то пошло не так, он бы без колебаний подставил себя под удар.

Это неприемлемо, учитывая, что он отвечает за благополучие целого королевства. Ставки слишком велики. Его выживание — первостепенно.

Я не потяну Каана или Пекло вместе с собой в кровавую грязь. Лучше я потерплю неудачу.

Каан задерживается у стола, скрестив руки, и смотрит на… хаос Роана:

— Как это будет работать?

— Упрощенная версия? — спрашивает Роан, не прерывая работы.

— Пожалуйста.

— Я строю клетку для бумажного вестника. Как я уже говорил, парень каким-то образом заблокирован, поэтому вестники не могут его найти. Но как только я закончу, клетка послужит небольшим карманом нейтрального воздушного пространства, которое нейтрализует блокировку. Потом мы просто сунем внутрь вестника и прикажем ему лететь к протеже. И…

— Используем его как компас, — заканчивает Каан.

— В теории, — Роан делает паузу, чтобы поправить треснувшие очки, и морщится: — Это прототип. И я только что понял, что мне придется учесть Движущиеся Туманы, если они подойдут ближе, учитывая, как сильно они сбивают вестников с толку. Мне потребуется время, чтобы заставить это работать как надо.

У меня падает сердце.

— Сколько времени нужно?

Его глаза переключаются на меня:

— Цикл. Два, самое большее… надеюсь. — Он одаривает меня неловкой кривоватой улыбкой. — Это гораздо более точная работа, чем просто мазнуть кровью по стене и взорвать ее.

Я киваю, отворачиваюсь, убираю волосы с лица и чувствую, как внутри меня все закипает.

Ну, дерьмо.

Я не могу улизнуть, пока не уйдут они. А значит, чем дольше Роан возится с изобретением, тем меньше времени у меня остается, чтобы вернуться к Серим с отрубленным сердцем и глазами в руках.

Время грызет меня.

Пережевывая это развитие событий, как кусок жесткого хряща, я направляюсь к окнам, распахиваю домотканые шторы и ахаю: Лири спускается прямо на толстую ветку передо мной. Она устраивается на ней, приглушая свое сияние, пока почти не сливается с деревом; глаза закрыты, морда прижата к окну с рунами.

Хотя я сомневаюсь, что она может видеть сквозь него, я уверена, что она меня чувствует.

Пирок упирается бедром в подоконник и затыкает пробкой флягу, зевая после своего двухдейного сна:

— Что-то мне подсказывает, что процветающая колония танцующих миритов пострадает в ближайшие пару деев.

Внутри я морщусь.

Я смещаюсь вправо и распахиваю следующую порцию штор, открывая широкий вид на Боггит во всей его дымящейся, булькающей грязевой славе. Ну, или по крайней мере на то, что не скрыто туманом, теперь окутывающим половину болота.

Мой взгляд скачет с одного гнездового холма на другой, цепляясь за странную каменистую тропу, пробивающуюся сквозь грязь, словно ступени. Остатки дорожек, которые использовали для разорения гнезд, несомненно, хотя большинство из них разрушено.

Глядя сквозь узловатые ветви дерева, я вижу, что облака рассеялись достаточно, чтобы открыть небо, усеянное лунами Молтенмау, и этот вид бьет меня прямо в сердце.

— Не знала, что их здесь так много.

Каан встает рядом, и правая сторона моего тела начинает покалывать:

— Лун? Не было. Не до тех пор, пока Кадок не занял каменный трон.

Я смотрю, как он изучает пейзаж. Жду, когда он продолжит:

— Молтенмау выбирают пару на всю жизнь. — Он отодвигает штору дальше, открывая разрушенные остатки стены, которые тянутся пунктирной линией, словно гиганты, съежившиеся в тумане. Указывает туда, где едва можно разглядеть скалистый утес — близнец западного, нависающий над болотом, как два каменных кулака. — Этот аванпост давно используется ополчением Тени. Как и тот, что на западе.

Что ж. Это убийство может быть немного сложнее, чем предполагал Серим.

— Мой источник утверждает, что Кадок заставляет своих боевиков работать от восхода до заката, наблюдая за гнездами и помечая связанные пары. Он так отчаянно пытается наполнить свои казны из кровавого камня, что они прибегают к тому, чтобы приземлять отцов и проливать их кровь в почву. Лишь немногие успевают подняться в небо, прежде чем испустить дух.

Тот крошечный аппетит, что у меня был, скис.

— А как же самка? — слова вырываются хрипло. Словно какая-то глубокая часть меня уже знает ответ.

— Она остается без пары, которая могла бы присматривать за гнездом, пока она охотится, — обычно на восходе. — Тон Каана низок, но в нем такая глубина, что я физически чувствую тяжесть каждого слова, ложащегося мне на грудь. — Пока гнездо пустое, они разоряют его, оставляя лишь скорбящую самку. Некоторые не переживают утрату и сами уходят в небо.

Я отвожу взгляд, хотя это не стирает эхо его слов, тонущих в моем сердце, как капли болезненного языка Рейн. И не унимает зуд на кончиках пальцев, заставляющий меня хотеть раздирать плоть до тех пор, пока там ничего не останется.

— Это трусливо, — продолжает он, и голос его настолько груб, что я задаюсь вопросом, не просачивается ли ярость Райгана сквозь их связь. — Неуважительно.

— А есть ли уважительный способ украсть яйцо?

Он опускает взгляд прямо в меня:

— На равнинах, на диалекте моего клана, есть древняя поговорка: «Gurtg du at en duile … aha grug do neil».

— Что означает?

— Проще говоря: чтобы съесть, нужно сначала предложить, — поясняет он, сканируя болото, отражающееся в его глазах, полных огненного шторма. — Иначе дисбаланс поселится на груди, пока сердце, тело или душа не иссохнут. Или же их заберут из мира преждевременно.

Я обдумываю его слова, скрестив руки и незаметно расчесывая кончики пальцев. Гляжу на болото и замечаю, что туман сместился дальше на запад.

Мой взгляд фокусируется на одиноком, далеком холме, словно Мунплюм, притянутый тьмой. Далеко от всех остальных, окруженный пеной тумана, обрамленный зубчатыми остатками сломанной стены, едва достаточно большой для единственного гнезда, покоящегося на вершине…

Моя Иная смещается так резко, что я едва не теряю равновесие, и холод просачивается сквозь меня, пока она встает, а затем замирает. Как раз там.

Прямо внизу.

Пирок указывает на другое одинокое гнездо, поближе:

— Это то, что с осколком? — он наклоняется вперед, щурясь на яркие облака, скрывающие большую часть неба. — Трудно сказать, если не видишь ее пару.

— Нет.

Я чувствую пытливый зонд их общего внимания, уставившись на далекое гнездо с интенсивностью угасающего пламени, хватающегося за последний вздох. Внезапно я понимаю, что нет ничего важнее сокровища, на котором высиживает эта розовая самка.