Дикие твари могут изрыгать пламя и освещать небо своими милыми угрозами — или попытаться схватить ее и уволочь обратно в гнезда, чтобы оберегать и поклоняться, — но пока им ничего не угрожает, они не причинят вреда Рейв.

Они не станут добровольно калечить ту, что уже ушла.

Иная прыгает с камня на камень, пользуясь чьей-то старой тропой через палящую трясину. Оглядывается: Каан все еще идет следом — как она и ожидала, — несмотря на то, что его инстинкты, без сомнения, вопят: его разорвут.

Испепелят.

Сожрут.

Этого не будет.

Может, от нее и пахнет им, но пахнет она и самой собой.

Иная достигает конца тропы, снимает железное кольцо Рейв и прячет в карман. Фыркает, размышляя, насколько проще было бы, будь у нее все еще крылья. Впрочем, отправившись на поиски слов Булдера среди потерянных или отброшенных воспоминаний своей Драгоценной, Иная хорошо подготовилась: она произносит команды на том самом диалекте, который Эллюин так усердно оттачивала давным-давно.

Бог Земли внемлет ей, сдвигая каменные выступы под илистой толщей и выталкивая их над бурлящей поверхностью, словно подношение. Формируя путь, ведущий прямо на середину болота, к пустующему гнезду.

Туда, где Иная видит маленький осколок серебра, сияющий, как свет одного из ее предков. Тихий зов, к которому так стремится ее сердце.

Она перепрыгивает с камня на камень, исчезая в тумане, пока Каан плетется где-то позади — в его глазах пылает яростный, защищающий огонь, горящий, точно пламя Саберсайта. Над ними кружат и визжат Молтенмау, небо оживает от громоподобного рева хлопающих крыльев.

Иная наконец достигает острова в центре, того самого, что лежит прямо под погибшим партнером розовой самки — он навечно застыл в безмолвии, его окаменевшее крыло укрывает то, что, как она чувствует, является оружием, пронзившим его грудь.

Печаль охватывает ее при этой мысли. При мысли о параллелях, которые Каан Вейгор пока не осознает.

Иная надевает железное кольцо обратно и ступает на покрытый мхом холм. Под подошвами ее неудобной обуви хрустят сухие ветки, пока она карабкается к гнезду на камнях. К тому серебряному осколку, излучающему холодный свет.

Шагнув в округлое укрытие гнезда, Иная втягивает ноздрями запах пыли и углей, пробираясь в чашу, набитую розовыми и оранжевыми перьями. Вырванное оперение, принадлежавшее как самке, так и ее погибшему партнеру.

Почтительно относясь к этому святилищу, она движется бережно, точно выверяя каждый шаг.

Не обращая внимания на визгливую суматоху снаружи, она опускается на корточки рядом с осколком, разгребает перьевую подстилку, которую самка набила вокруг него, а затем проводит пальцами по острым краям…

Кусок крыла. Того самого, которым она укрывала Аллюм и свою Драгоценную Малышку.

Ее взгляд привлекает пухлое розовое яйцо рядом, нежно окрашенное. Такого же цвета, как основание клюва скорбящей матери. Она тянется к нему, касаясь кончиками пальцев перьевой поверхности, теплой, несмотря на холод внутри.

Пустое. Жизни в нем нет.

Иная настраивается на запахи гнезда, подавленная сильными нотами глубокого горя матери. Понимает: яйцо не осталось неоплодотворенным, как могут подумать другие, — его просто, до боли в сердце, слишком долго оставили без тепла. Возможно, еще тогда, когда самка потеряла партнера.

Грусть наполняет грудь Иной, как камень, который невозможно поднять.

Она тоже знает, каково это — сидеть на яйце, в котором нет жизни, вечно умоляя его вылупиться. Многие циклы… пока серебряная лента не плеснула в ее сердце и не изменила цвет ее кожи, посадив в груди песню — невероятно огромную и бесконечную.

Песню, наполненную весом жизни.

Существования.

Светящаяся нить, которой она когда-то делилась со своим собственным яйцом в надежде, что оно вечно будет петь ту же мелодию ее Малышке, навеки уснувшей внутри. И снова она чувствует желание поделиться ею. Дар, который, она знает, временен, как и все в этом мире.

Как все сущее.

Положив руки на яйцо, она подается вперед и прижимается губами к теплой скорлупе, выдыхая морозный воздух. Веки смыкаются, когда она разматывает нить того светящегося волокна из глубины своей души. И передает его.

Дарит.

Когда она снова открывает глаза, яйцо уже не розовое, а серебряное. Точно такого же оттенка, как ее маленькая Аллюм.

Грустная улыбка трогает губы Иной, она берет осколок — холодный в ее руках.

Дар за дар.

Она разворачивается, прижимая сокровище к груди. Возвращается тем же осторожным путем из чаши, наполненной перьями, и делает шаг на свободу как раз в тот момент, когда возвращается самка, парящая над гнездом, которое теперь поглощает клубящийся туман.

Самка визжит, пламя лижет ее глотку, готовое вырваться наружу.

И хотя Иная теперь в теле гораздо меньшем и хрупком, чем когда-то, с меньшим количеством зубов и когтей, она смотрит самке в глаза — стойка твердая.

Решительная.

Она даже не моргает.

Молтенмау с лязгом захлопывает клюв и склоняет голову набок: между ними проходит безмолвное сообщение… от одной скорбящей матери к другой. То, что громче всего звучит в холодном эхе тишины.

Иная склоняет голову в знак покорности, чувствуя на себе пристальный взгляд самки, пока идет по усеянным туманом камням.

Возможно, почувствовав жизнь, теперь трепещущую внутри яйца, самка, как только путь оказывается свободен, бросается в гнездо. Раздаются пищащие звуки — нежное воркование заботливой матери, пока она распушает перья, лаская яйцо, катая его.

Лелея его.

Иная перепрыгивает с камня на камень, остальная стая теперь мечет оранжевые языки пламени сквозь туман. Жар, выжигающий часть смога и освещающий призраков обжигающего прошлого, выгравированного на ее коже. Тысячи рун, использованных, чтобы сгладить нежную плоть ее Драгоценной… снова и снова.

Движущиеся Туманы чтят мертвых так же, как драконы, собираясь позади Иной, словно расправляющиеся крылья, когда она оказывается лицом к лицу с партнером своей Драгоценной.

Его лицо бледно и осунулось, огонь в глазах угас. Все, что осталось под мантией нахмуренных бровей, — глубокие семена горя. Его взгляд скользит по светящимся насечкам, покрывающим кожу Рейв. Каждый шрам — далекий крик боли, который она никогда не выпускала за пределы своих губ.

Ни разу.

Его внимание переключается на туманные крылья, которые теперь расправляются, крепясь между лопаток Иной. Он сглатывает, лицо дергается, следующие его слова — надтреснутый хрип:

— Что ты такое?

— Ты знаешь, что я такое, Каан Вейгор. Я не живая и не мертвая. Когда-то сломленная, а теперь — Иная одаривает его грустной улыбкой, прижимая руку к осколку, который держит у груди, — почти целая.

Что-то рушится в его глазах.

— К-как?

Иная не смеет произнести правду: она не хочет быть той, кто разобьет сердце этому прекрасному самцу. Но он узнает ее… со временем. Прежде чем все снова встанет на свои места.

Прежде чем равновесие будет восстановлено.

Поэтому вместо этого она говорит ему другую правду. Мягкую, прекрасную правду, достойную его большого, теплого сердца.

— Нет ничего, чего бы она не сделала ради тебя.

Так же, как нет ничего, чего бы Иная не сделала ради своей Драгоценной Малышки.

Каан опускается на колени, его дыхание тяжелое и прерывистое.

— Ее многочисленные истины лежат камнями в моем логове, ожидая, когда их найдут. Ты — самая яркая из них. Возможно, поэтому она так осторожна с ней. В ее жизни самый яркий свет всегда гаснет.

Его лицо искажается, руки сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют.

— Кто причинил ей боль?

Слишком многие.

— Это не мои истории, чтобы ими делиться. — Новый выброс пламени освещает ее многочисленные руны. — Ты прав, что не давишь на нее. Прямо сейчас она ищет одну из песен, которые когда-то знала. Я ухаживаю за самыми болезненными фрагментами ее прошлого, отдавая их ей понемногу. Она узнает всю правду, когда будет готова.