Но о Бублике я думала иначе.

Он не был раной. Он был тем, что осталось от дома. Не просто игрушка — друг. Единственный, кто был со мной с самого начала. Кому я шептала свои страхи в темноте. Кто впитывал мои слёзы, когда мне было страшно. Кто сидел рядом, пока я засыпала. Он был моим свидетелем. Моим хранителем. Моим домом, который можно было обнять.

Я помнила его потёртый нос. Помнила, как он всегда сидел на подушке, прислонённый к спинке кровати, и ждал меня из школы. Помнила кепку, которая вечно съезжала на левый глаз. Помнила, как папа подмигнул мне, вручая его в тот день рождения, и сказал: «Он будет тебя охранять».

Он охранял. Даже тогда, на корабле Повелителей, когда я прижимала его к груди и шептала «я выживу». Даже здесь, в Цитадели, хотя его здесь не было, — он всё равно охранял меня. Потому что пока я помнила о нём, я помнила, кем была. Не оружием. Не активом. Не образцом. Айвой. Девочкой, у которой был дом и плюшевый медведь.

— Я вернусь, — прошептала я одними губами, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Обещаю. Не знаю когда, но вернусь. Жди меня.

Звёзды молчали. Но я знала: он ждёт. Где-то там, в темноте, на пыльной кровати, мой друг всё ещё верит, что я приду.

Я открыла глаза, оторвалась от иллюминатора и пошла в каюту. Там, в тишине, я легла на койку и уставилась в потолок. Через три часа подъём. Завтра снова тренировки. Снова бои. Снова бесконечная гонка за контролем.

Но однажды я вернусь. И он будет там.

К пятнадцати годам я поняла, что высокой не буду.

Рост замер на ста шестидесяти пяти сантиметрах — макушкой я едва доставала до плеча Грона, а Мира, которая была старше меня всего на год, возвышалась надо мной почти на голову. Я была тонкой в кости, с узкими запястьями и острыми ключицами, и со стороны казалась хрупкой — той, кого можно сломать одним ударом.

Это обманчивое впечатление много раз играло мне на руку.

На спаррингах противники, видя перед собой невысокую худую девчонку, расслаблялись. Они думали, что лёгкая победа у них в кармане. А через минуту уже лежали на матах, пытаясь понять, как эта «хрупкая» только что опрокинула их на спину и приставила тренировочный нож к горлу.

— Ты как пружина, — сказал однажды Грон, потирая ушибленное плечо после того, как я в очередной раз использовала его инерцию против него самого. — С виду маленькая, а бьёшь — будто грузовой дроид въехал.

Я не возражала. Мне нравилось, что меня недооценивают. Это давало преимущество.

---

Из нашей группы в двадцать три человека к этому времени осталось четырнадцать. Остальных отчислили — кто-то не справился с нагрузкой, кто-то сломался психологически, кто-то просто не дотянул до нужного уровня. Мы, оставшиеся, стали друг другу ближе, чем родные. Мы знали, что такое терять, и держались за тех, кто ещё был рядом.

Мира по-прежнему была моей лучшей подругой. Торин вырос в настоящего командира — хладнокровного, расчётливого, но при этом способного на редкие, неожиданные проявления тепла. Грон стал ещё огромнее, и его добродушие скрывало страшную боевую мощь. Кира была нашей королевой неба — никто не летал лучше неё, и она начинала это понимать, расправляя крылья своей уверенности. Зейн молчал целыми днями, но когда открывал рот, все слушали.

А я всё ещё была самым нестабильным звеном. И самым сильным. И все это знали.

---

Однажды ночью, после особенно изматывающей тренировки, мы собрались в каюте Миры.

Это было запрещено — ученикам не разрешалось покидать свои комнаты после отбоя. Но мы научились обходить патрули. Знали, в какие часы коридоры пустеют, где висят камеры, а где — слепые зоны. И примерно раз в неделю, когда напряжение становилось невыносимым, мы собирались у кого-нибудь в каюте, чтобы просто поговорить. Не о тактике. Не о симуляциях. О себе.

В тот вечер нас было пятеро: я, Мира, Грон, Кира и Зейн. Торин отсутствовал — у него была ночная смена в командном центре. Мы сидели на полу, скрестив ноги, потому что койка не вмещала всех желающих. В углу тускло горела лампа, отбрасывая на стены длинные тени. Пахло разогретым концентратом — Мира раздобыла где-то банку настоящего какао, и мы пили его по очереди из одной кружки.

— Ладно, — сказала Мира, обводя всех взглядом. — Тема сегодняшней ночи: кем бы вы стали, если бы не война?

— В смысле? — переспросил Грон, который как раз пытался устроить своё огромное тело на крошечном участке пола.

— В прямом. Если бы не было Повелителей. Если бы нас не забрали в Орден. Если бы мы выросли дома. Кем бы вы стали?

Повисла пауза. Вопрос был странным — мы никогда не говорили о такой жизни. О жизни, которой у нас не было и никогда не будет.

— Я бы стал пилотом, — первой нарушила молчание Кира. Она говорила тихо, но в её бирюзовых глазах загорелся огонёк. — Гражданским. Возил бы пассажиров между системами. Или грузы. Что-нибудь простое. Чтобы просто летать. Просто быть в небе.

— Ты и так в небе, — заметила я.

— Это другое. Там, — она кивнула в сторону иллюминатора, — я лечу, чтобы убивать. Или чтобы не убили меня. А я бы хотела летать, чтобы просто... летать. Понимаешь?

Я кивнула. Понимала.

— А я бы стал фермером, — неожиданно произнёс Зейн.

Все уставились на него. Зейн — аналитик, который никогда не говорил о себе, который всегда сидел в углу с планшетом и отделывался короткими фразами, — добровольно поделился чем-то личным.

— Что? — он пожал плечами, заметив наши взгляды. — У моего деда была ферма на Эридане-Прайм. Я проводил там лето, когда был маленьким. Там пахло землёй и свежей травой. И тишина была другая — не как в космосе. Живая. С насекомыми, с ветром. Я любил эту тишину.

— Ты? — Грон даже перестал возиться со своим углом. — Фермером?

— Да. Выращивал бы что-нибудь. Может, овощи. Может, цветы. Что-нибудь, что растёт. Что не нужно анализировать и просчитывать. Просто ухаживать и смотреть, как оно становится больше.

Мы молчали, переваривая этот образ. Зейн — тихий, незаметный, вечно усталый — на фоне бесконечных зелёных полей. Это было так неожиданно и так... правильно.

— А я бы стал кем-то вроде Борга, — прогудел Грон. — Ну, не Мастером. Просто... тренером. Учил бы молодых рольдов драться. Без оружия. Без Клосса. Только сила и техника.

— Ты и так нас всех учишь, — заметила Мира.

— Это другое. Я учу вас, потому что мы — команда. А я бы хотел учить тех, кто только начинает. Смотреть, как они растут. Как из неуклюжих новичков становятся бойцами. Это... — он запнулся, подбирая слово, — это приятно. Когда видишь результат.

— Никогда бы не подумала, что ты сентиментален, — усмехнулась я.

— Я не сентиментален. Я просто люблю, когда всё работает как надо. А молодые рольды, которые не умеют держать кулак, — это непорядок. — Он помолчал. — Но да, наверное, я сентиментален. Только никому не говорите.

— Мы никому, — пообещала Мира. — А я... — она задумалась, глядя в потолок. — Я бы стала художницей.

— Кем? — Грон даже привстал.

— Художницей. У меня мама рисовала. До того, как Повелители сожгли нашу колонию. У неё были такие картины... огромные, во всю стену. Пейзажи Эридана. Закаты, рассветы, поля. Я часами сидела и смотрела, как она работает. Она говорила, что рисование — это способ остановить время. Поймать момент, который никогда не повторится, и сохранить его навсегда.

В каюте стало тихо. Мы редко говорили о родителях — это было слишком больно. Но сегодня был особенный вечер.

— Ты никогда не рассказывала, — тихо сказала я.

— Я не люблю об этом говорить. — Мира пожала плечами. — Но раз уж мы тут мечтаем о несбыточном...

— Это не несбыточное, — возразил Зейн. — Это просто... другая жизнь. Которая могла бы быть.

— Но не будет, — закончила Мира.

Снова повисла пауза. Потом Грон повернулся ко мне:

— А ты, Айва? Кем бы ты стала?

Все посмотрели на меня. Я молчала. Этот простой вопрос застал меня врасплох. Кем бы я стала, если бы не война? Если бы не было Повелителей, если бы меня не забрали в Орден, если бы я выросла дома, с мамой и папой?