Но в то же время я чувствовала: что-то внутри меня меняется. Ошейник всё ещё блокировал мой Клосс — или то, что они называли Клоссом. Но с каждым днём блок становился чуть слабее. Я не знала, почему. Может, ошейник изнашивался. Может, я становилась сильнее. А может, то тепло внутри меня училось прятаться. Училось выжидать. Училось ждать своего часа.

На пятый день — или шестой? — Марка не вернули с осмотра.

Я ждала его всю ночь. Сидела, прижавшись лицом к прутьям, и смотрела в конец коридора. Дверь открывалась и закрывалась. Приводили новых детей. Уводили старых. Марка не было.

На следующее утро я спросила Клыкастого, который принёс еду — серую, безвкусную кашу в металлической миске:

— Где Марк? Мальчик из соседней клетки.

Он посмотрел на меня пустыми фиолетовыми глазами.

— Образец семь-один-девять-Терра переведён в другой сектор. Для углублённого изучения.

— Он вернётся?

Клыкастый не ответил. Просто пошёл дальше, раздавая миски.

Я смотрела на пустую клетку напротив. На смятый матрас. На миску с водой, к которой никто не притрагивался. На царапины на полу, которые Марк оставил, когда отсчитывал дни.

И вдруг я почувствовала такое одиночество, какого не чувствовала никогда. Даже в лесу, когда мы прятались от погони. Даже в бункере, когда вокруг были сотни людей, но никто не знал, что делать. Даже на мосту, когда мама и папа замерли, как куклы, и перестали быть собой.

Там у меня был кто-то. Папа. Мама. Хоть кто-то. А теперь у меня не было никого, кроме грязного плюшевого зайца с оторванным ухом. И тепла внутри, которое с каждым днём становилось всё сильнее.

Я прижала зайца к груди и закрыла глаза.

— Я выживу, — прошептала я. — Я выживу, и я найду маму, и я найду папу, и мы вернёмся домой. Обещаю.

Заяц молчал. Но я знала: он мне верит. А больше мне никто не был нужен.

Снаружи, в коридоре, снова послышался гул. Ровный. Безжалостный. Я уже не вздрагивала. Я просто слушала. Запоминала. И ждала своего часа.

Это случилось на седьмой день. Или на восьмой — я сбилась со счёта. Дни здесь не отличались друг от друга: красный полумрак, гул ошейника, стерильная тишина лабораторий за стеной, серая каша в металлической миске. Но этот день я запомнила навсегда.

Меня снова вели на осмотр.

Обычный маршрут: левый коридор, красная труба, поворот направо, зал с мохнатыми. Я шла, прижимая к груди зайца, и смотрела под ноги. Щупальцевый держал меня за плечо холодным щупальцем. Клыкастый шагал впереди, сверяясь с планшетом.

Всё было как всегда. Привычно. Почти рутинно.

А потом одна из дверей открылась.

Не та, в которую мы должны были войти. Другая — боковая, неприметная, которую я раньше не замечала. Она открылась резко, с металлическим лязгом, и из неё вышел Мохнатый. Огромный, выше всех, кого я видела. Его тёмно-бурая шерсть свалялась, мокрая от пота. Он тяжело дышал, как после тяжёлой работы, и его жёлтые глаза были мутными от усталости. Он застёгивал что-то на поясе, не глядя по сторонам, и чуть не налетел на Клыкастого.

— Смотри, куда прёшь, — рыкнул Клыкастый, отталкивая его плечом.

Мохнатый огрызнулся — низким, утробным рыком — и пошёл дальше по коридору. Он даже не заметил меня. Я была слишком мелкой. Слишком незначительной.

Дверь за ним не закрылась. Замерла вполовину открытой. И я увидела.

Комната была маленькой. Тускло освещённой, с гладкими серыми стенами и полом, покрытым стерильным белым покрытием. Там стоял тяжёлый запах — озона, антисептика и чего-то сладковато-химического, от которого желудок сжался в тугой комок. Он был плотным, почти осязаемым, и от него першило в горле.

В центре комнаты, на низком металлическом столе, лежала девушка. Землянка. Молодая — лет семнадцать, может, восемнадцать. Она была в сером комбинезоне, чистом, без единой складки. Руки и ноги зафиксированы мягкими ремнями — не грубыми, не металлическими, но неподвижными. Над ней нависала сложная конструкция из линз, датчиков и тонких игл-сенсоров, которые касались её висков и шеи.

Она не кричала. Не вырывалась. Просто лежала, глядя в потолок широко раскрытыми, сухими глазами. Из них текли слёзы — медленно, капля за каплей, скатываясь по вискам на холодный металл. Губы шевелились, беззвучно повторяя одно и то же слово, как молитву, которую никто не слышал.

В углу комнаты стоял Красноглазый. Он не участвовал в процессе — просто стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на планшет. Его красные глаза горели в полумраке, отражая бегущие строки данных. На тонких губах играла едва заметная улыбка. Не улыбка удовольствия. Улыбка исследователя, который только что получил интересный результат. Как будто он смотрел не на живого человека, а на удачный график.

Время остановилось.

В голове что-то замкнуло. Мысли разлетелись искрами и погасли. Я не могла отвести взгляд.

Девушка медленно повернула голову. Каждое движение давалось ей с трудом, словно она плыла сквозь густой клей. Её глаза — пустые, заплаканные — встретились с моими. По губам пробежала дрожь. Она попыталась что-то сказать.

Я не слышала слов. Но прочитала по губам. Одно слово.

«Помоги».

И тогда что-то во мне вспыхнуло.

Горячее. Злое. Чужое. Я не знала, что это. Может, просто ярость. Может, просто страх. Может, что-то ещё. Оно поднялось откуда-то из глубины — из-под рёбер, из-под сердца, из-под того места, где я всегда чувствовала пустоту. Тёплое. Живое. Как будто что-то, что спало во мне всю жизнь, на секунду открыло глаз.

Я сжала кулаки. Дрожала. Но ничего не произошло. Тепло ушло. Спряталось. Глубоко. Туда, откуда пришло.

Пока.

— Дверь! — рявкнул Клыкастый. Он резко развернулся, заслоняя собой проём, и толкнул меня в плечо так, что я отшатнулась и чуть не упала. — Закрыть дверь, идиоты!

Красноглазый в комнате медленно, лениво перевёл взгляд на нас. На секунду его глаза встретились с моими. Улыбка стала чуть шире — он узнал меня. Ту самую, с «потенциалом». Потом он неспешно протянул руку к панели на стене и нажал кнопку. Дверь начала закрываться — медленно, слишком медленно, — и я всё видела.

Как девушка на столе снова попыталась что-то сказать. Как её губы беззвучно шевельнулись. Как линзы над ней продолжали жужжать, безразличные к её слезам, продолжая свою работу по извлечению того, что делало её человеком.

Дверь захлопнулась.

Я запомню её.

Её лицо. Её слёзы. Её губы, которые шептали одно слово. Помоги.

Я запомню всех. Всех, кого видела здесь. Всех, кого ещё увижу.

Я не забуду. Никого.

— Ничего ты не видела, — процедил Клыкастый. Его голос был холодным, но в нём появилось что-то новое — не угроза, а почти тревога. — Поняла? Ты не видела ничего. Иди молча.

Щупальцевое щупальце сжало моё плечо сильнее и потащило вперёд.

Я споткнулась. Ноги стали ватными, непослушными. Перед глазами всё ещё стояла та комната. Девушка на столе. Равнодушное жужжание машин. И Красноглазый, прислонившийся к стене и улыбающийся своим данным.

Мы завернули за угол. Конвоиры остановились — Клыкастый что-то негромко сказал Щупальцевому, тот издал короткий, вибрирующий звук в ответ.

И тут меня вырвало.

Резко, без предупреждения. Желудок сжался в спазме, и меня согнуло пополам. Каша, которую я съела утром, выплеснулась на пол — серая, водянистая, с желтоватыми прожилками. Кислый запах ударил в нос, смешиваясь с тем химическим смрадом, что всё ещё стоял перед моими глазами.

Я упёрлась ладонью в холодную стену. Пальцы дрожали. Тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь — не от холода. От чего-то другого. От того, что я увидела. От того, что я поняла.

Мне было девять лет. Я не знала точного названия тому, что они делали с той девушкой. Но я знала — каждой клеткой своего тела, каждым сжавшимся внутренним органом, — что это было что-то ужасное. Что-то, от чего люди ломаются не снаружи, а изнутри. Что-то, что стирало её прямо сейчас, пока я стояла и смотрела. Они не причиняли ей боль ради боли. Они просто убирали её. Как стирают ненужную запись. Как форматируют диск.