И ждал.

Ждал, что я вернусь.

Проснулась я от холода. Не от того, что замёрзла — куртка, которой меня укрыла мама, была тёплой, хоть и пахла чужим. Холод шёл изнутри. Как будто кто-то выключил внутри меня маленькую печку, которая всегда грела, даже когда было страшно.

Я открыла глаза. В подсобке было темно, только узкая полоска серого света пробивалась сквозь щель в заколоченном окне. Пахло мукой, пылью и бензином от движка. Он всё ещё гудел — тихо, монотонно, как старый холодильник.

Родители уже не спали. Папа стоял у двери, прижавшись ухом к щели. Мама собирала остатки еды в сумку — быстро, резко, как будто мы опаздывали на поезд. Только поезда теперь никуда не ходили.

— Что случилось? — прошептала я.

Папа поднял руку — замри. Я замерла. И тогда услышала.

Выстрелы.

Далеко. Где-то в глубине города. Сухие, отрывистые хлопки. Не как в кино — громкие, раскатистые. А тихие, почти игрушечные. Но от них у меня всё внутри похолодело. Потому что я знала: это не игрушки.

— Зачистка, — сказал папа одними губами. — Уходим. Сейчас.

Мы выскользнули через запасной выход. Утро было серым, как старая простыня. Небо низкое, тяжёлое, будто на город положили грязную вату. Ветра не было. Только тишина. И эти далёкие хлопки, от которых вздрагивали плечи.

Мы двинулись вдоль гаражей. Папа шёл первым, мама замыкала, я посередине. Я старалась ступать как можно тише, но гравий под ногами всё равно хрустел, и каждый хруст отдавался у меня в ушах громче выстрелов.

И тут я услышала другое.

Лай.

Собаки. Много. Где-то совсем рядом, за рядами гаражей. Они лаяли не переставая — хрипло, надрывно, с подвыванием. Как будто весь собачий мир сошёл с ума.

Папа остановился. Прислушался. И вдруг его лицо изменилось. Не стало спокойнее, нет. Но в глазах мелькнуло что-то похожее на… понимание?

— Собаки, — прошептал он. — Слышите? Лают без остановки уже несколько часов. Я слышал их ещё затемно.

— И что? — мама нахмурилась. — Они же привлекут внимание. Эти твари их услышат.

— Именно, — папа почти усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Но они лают с самого утра. И их не убили. Значит, собаки им не интересны. Животные — не цель. Не угроза. Их просто не замечают.

Я прислушалась. Собаки действительно лаяли так, будто их никто не трогал. Просто лаяли. На ветер. На сороку. На собственную тень. От страха. От того же самого страха, который сидел у меня внутри.

— Гаражный лабиринт — отличное укрытие, — продолжал папа. — А этот лай… это наш шумовой заслон. Пока они лают, наши шаги, наш шёпот, даже кашель — всё утонет в этом гаме. Идём. Быстро и тихо.

Мы двинулись вглубь гаражного лабиринта. Ржавые ворота, кучи хлама, старые покрышки. Узкие проходы, в которых едва можно было протиснуться вдвоём. Собачий лай становился громче, ближе, и я уже различала отдельные голоса. Высокий, визгливый. Низкий, хриплый. И тонкий, почти плачущий.

Мы вышли к ручью.

Вернее, к тому, что от него осталось. Мутный поток, забитый бутылками, пакетами, старыми досками. Пахло гнилью и сыростью. На берегу, на маленькой полянке, метались собаки. Штук пять или шесть. Худые, взъерошенные, с поджатыми хвостами. Они лаяли на всё подряд. На ветер, который шевелил мусор. На сороку, сидевшую на сухом тополе. Друг на друга. Просто так.

Одна — крупная, похожая на овчарку — заметила нас. Замолчала на секунду, насторожила уши. Потом заворчала, показав жёлтые зубы. Но не бросилась. Не подошла. Просто продолжила лаять, теперь уже в нашу сторону.

— Они не нападут, — тихо сказала мама. — Они тоже боятся. Им не до нас.

Я смотрела на собак. Они были как мы. Испуганные. Потерянные. Не понимающие, что случилось с их миром. Их лай — это был их крик. Единственное, что они могли сделать.

И вдруг сквозь лай прорвался другой звук.

Стон.

Человеческий. Тихий, прерывистый. Он доносился из-за кучи старых шин, сваленных у забора.

Папа замер. Мама прижала меня к себе. Я перестала дышать.

— Там кто-то есть, — прошептала я.

Папа сжал кулаки. Я видела, как на его лице борются страх и что-то ещё. Что-то, что было в нём всегда. То, что заставляло его подмигивать мне, даже когда он устал. То, что заставляло его обещать речку за пятёрку. Доброта. Человечность.

Он сделал шаг к шинам.

— Стой здесь, — бросил он нам с мамой. — Не шевелись.

И пошёл. Низко пригнувшись, перебегая от укрытия к укрытию. Я видела, как он скрылся за кучей шин. Слышала его голос — тихий, быстрый. И другой голос — слабый, сдавленный болью.

Мама держала меня за плечи. Её пальцы дрожали.

Папа вернулся быстро. Лицо у него было бледное, решительное.

— Мужчина. Ранен. Нога перебита. Кровь. Один. Зовут Сергей.

— Мы можем помочь? — спросила мама.

Папа посмотрел на неё. Потом на меня. Потом в сторону, откуда доносился лай собак и далёкие выстрелы.

— Попробуем, — сказал он. — Быстро.

Он сорвал с себя ветровку, разорвал её по шву. Достал из кучи мусора две доски, снял ремень. И снова ушёл к шинам. Мама побежала за ним. Я осталась стоять, вжавшись в стену гаража. Сердце колотилось где-то в горле.

Они вернулись втроём. Папа и мама тащили мужчину, подхватив его под руки. Он был в робе автомеханика, грязной и порванной. Лицо серое, в поту. На ноге — самодельная повязка из папиной ветровки, уже пропитанная кровью. Он хромал, опираясь на папу, и каждый шаг давался ему с мучительным стоном.

Они втащили его в узкий проход между гаражами, усадили на перевёрнутое ведро. Он тяжело дышал, закрыв глаза. Губы у него были белые.

— Спаси… — прохрипел он.

— Молчи, — оборвал папа. — Сил береги.

Он достал из сумки маленькую аптечку. Бинт. Йод. Больше ничего. Протянул мужчине.

— Ты механик? С переломом справишься?

Сергей кивнул, морщась от боли.

— Проходил… медпомощь… когда-то…

Папа сунул ему аптечку и флягу с водой.

— Делай что можешь. Мы пока…

Он не договорил. Потому что в этот момент собаки замолчали.

Все разом.

Как по команде.

Тишина навалилась, как бетонная плита. Даже ветер стих. Только где-то далеко-далеко продолжали хлопать выстрелы.

И в этой тишине я услышала новый звук.

Шуршание. Мягкое, скользящее. Как будто по асфальту волокли тяжёлый мокрый мешок. И металлический скрежет. Тонкий, высокий. Как будто что-то острое царапало камень.

Папа прижал палец к губам. Мама замерла, прижав меня к себе. Сергей перестал дышать.

Я выглянула в щель.

На полянку у ручья вышли двое.

Первый — в чёрной броне. Высокий, стройный. Двигался легко, почти бесшумно. Его голова поворачивалась резко, сканируя пространство. В руке — короткий жезл, светящийся тусклым красным. Глаза горели фиолетовым. Как тогда, у школы. Клыкастый.

Второй…

Второго я раньше не видела так близко.

Коренастый. В сером мешковатом комбинезоне. И голова… У него не было лица. Просто гладкая серая поверхность с круглыми линзами-глазами, расположенными как попало. Ни рта. Ни носа. Вместо рук — щупальца. Длинные, гибкие, покрытые твёрдыми пластинами, как у краба. Одно щупальце волочило по земле прибор — коробку с антеннами и мигающими огоньками. От него и шёл тот самый скрежет. Другое щупальце было поднято, его клешни шевелились, будто нюхали воздух.

Щупальцевый.

Клыкастый остановился. Его фиолетовые глаза уставились на землю. Туда, где остался кровавый след от ноги Сергея. Он что-то прошипел на своём гортанном языке. Щупальцевый повернул безликую голову. Его линзы вспыхнули ярче. Он поднял прибор, и тот завизжал ещё громче.

Они нашли след.

И он вёл прямо к нам.

Клыкастый шагнул вперёд. Его жезл загудел, наконечник засветился кроваво-красным. Фиолетовые глаза горели предвкушением. Щупальцевый шёл за ним, его прибор визжал, антенны мигали, скрежет резал уши.

Я вжалась в маму. Папа заслонил нас собой. Сергей зажмурился, его лицо было белым как мел.