После занятий нас повели на обед, а потом — в общую комнату отдыха. Там были игрушки, книги, голографические экраны для рисования. Лира нашла плюшевого котёнка — почти как тот, что был у девочки в изоляторе, — и прижала его к груди. Мальчик с перебитыми ногами сел у окна и стал смотреть на звёзды. Я взяла карандаш и бумагу. Хотела нарисовать речку. Солнце. Маму и папу.

Вместо этого на бумаге появились чёрные стены. Красные лампы. Прутья клетки. Лицо Красноглазого — без глаз, просто овал, но я знала, кто это.

Я посмотрела на рисунок. Потом скомкала его и выбросила в мусорный контейнер у стены.

Вечером, когда все уснули, я достала новый лист и начала рисовать снова. На этот раз — речку. Солнце. Маму и папу. Я рисовала долго, тщательно, высунув язык от усердия, как в детстве. Получалось не очень. Но это была моя речка. Мои родители. Моя память.

Тайрин проходила мимо. Увидела. Ничего не сказала. Только положила на краю стола ещё несколько чистых листов. Молча.

Я подняла на неё глаза. Она улыбнулась — всё той же мягкой, понимающей улыбкой — и отошла.

Я продолжила рисовать.

Прошло три дня.

Я всё ещё не могла привыкнуть к тому, что здесь безопасно. Каждое утро просыпалась с мыслью: сегодня что-то случится. Сегодня доброта кончится. Сегодня меня снова привяжут к столу. Но ничего не случалось. Никто не приходил с ремнями. Никто не тащил в лабораторию. Никто не кричал за стеной.

Я ела. Спала. Ходила на занятия. Разговаривала с Лирой. Рисовала. И ждала.

Тайрин приходила каждый день. Она была не просто психологом — она была эмпатом. Я узнала это слово от неё. Оно означало, что она чувствует эмоции других. Не читает мысли, нет. Просто чувствует. Тоньше, глубже, чем я могла себе представить.

— Я не залезаю в твою голову, — объяснила она однажды, когда я спросила. — Я просто... ощущаю тебя. Твою боль. Твой страх. Твой гнев. Они как запах. Как цвет. Как музыка. Я не могу их выключить, но могу понять. И помочь.

— И что ты чувствуешь от меня? — спросила я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом ответила:

— Очень много гнева. Очень много боли. И очень много страха. Но страх не за себя — за других. За тех, кого ты не смогла защитить. И за тех, кого ещё надеешься найти.

Я отвернулась. Она была права. Слишком права.

— А ещё я чувствую тепло, — добавила она. — Глубоко внутри. Очень слабое, почти незаметное. Но оно есть. Как уголёк под слоем пепла.

Я ничего не ответила. Но запомнила.

Тайрин не заставляла меня говорить о том, что было на корабле. Она сказала, что я могу рассказать, когда буду готова. Или не рассказывать никогда. Это моё право.

— Травма не лечится принуждением, — сказала она. — Если заставлять человека вспоминать раньше, чем он готов, становится только хуже. Я здесь не для того, чтобы вытаскивать из тебя секреты. Я здесь, чтобы ты знала: когда ты будешь готова — я рядом.

С другими детьми она работала по-разному. С Лирой — мягко, постепенно, через разговоры и игры. С мальчиком, который всё время рисовал чёрные корабли, — через рисунок. Он не говорил ни слова с момента прибытия, но Тайрин садилась рядом с ним каждый день и смотрела на его рисунки. Иногда комментировала. Иногда просто молчала.

Однажды мальчик протянул ей листок. На нём был нарисован корабль — огромный, чёрный, с ребристыми стенами. Точь-в-точь как тот. И под ним — одна кривая буква: «Б».

— Это ты? — спросила Тайрин, указывая на букву.

Он покачал головой. Показал на рисунок. Потом на себя. Потом снова на букву.

— Б, — сказал он. Голос был хриплым, как будто он не пользовался им очень давно. — Б-о-л-ь-н-о.

Тайрин кивнула. Не заплакала. Не бросилась обнимать. Просто кивнула.

— Да, — сказала она. — Это больно. Спасибо, что показал мне.

Это был первый раз, когда он заговорил. С тех пор он начал понемногу открываться. Сначала — одно слово в день. Потом — два. Потом — целые фразы. Его звали Андрей. Ему было десять. Он видел, как убили его старшего брата. Он не рассказывал подробностей, но Тайрин и не спрашивала.

Девочка, которая не говорила вообще, оказалась немой от рождения. Она не могла говорить, но отлично понимала всё, что ей говорили, и объяснялась жестами. Тайрин принесла ей планшет с программой, которая переводила жесты в слова. Девочка — её звали Катя — сначала отказывалась. Потом, на третий день, взяла планшет и набрала: «Спасибо». Больше ничего. Только одно слово. Но Тайрин улыбнулась так, будто получила величайший подарок.

Мальчик с перебитыми ногами — его звали Дима — не хотел ни с кем разговаривать. Он лежал на койке и смотрел в потолок. Тайрин приходила к нему каждый день. Просто сидела рядом. Иногда приносила книги — не бумажные, на планшете. Иногда просто молчала. Через неделю он спросил: «Почему вы всё время здесь?» Она ответила: «Потому что тебе больно. А я не хочу, чтобы ты был с этой болью один». Он отвернулся к стене. Но на следующий день сам попросил книгу.

Я смотрела на это и не понимала, откуда у неё столько терпения. Однажды спросила.

— Я была там, — ответила она. — Не в таком месте, как ты. Но я знаю, что такое боль. И я знаю, что одиночество делает её в сто раз хуже. Я не могу убрать твои воспоминания. Но я могу быть рядом, пока ты учишься с ними жить.

---

В один из дней Тайрин пригласила меня в отдельную комнату. Это был её кабинет — маленький, уютный, с мягким светом и живыми растениями на полках. На стенах висели детские рисунки — корабли, звёзды, лица. Я узнала почерк некоторых детей из нашей группы.

— Это рисунки тех, кто был здесь до вас, — сказала Тайрин, заметив мой взгляд. — Я храню их. На память.

Она села в кресло — не за стол, а в мягкое кресло у окна, — и предложила мне сесть напротив. Я села, прижав к груди зайца.

— Я хочу рассказать тебе о Клоссе, — сказала она. — О том, что живёт внутри тебя. Ты имеешь право знать.

Я напряглась. Воспоминания о ледяных пальцах в голове, о линзах, о механическом голосе были слишком свежи.

— Я не буду тебя сканировать, — сказала Тайрин. — И никто здесь не будет. Это не наша цель. Наша цель — дать тебе знания.

Она рассказала мне о природе Клосса — так, как это понимали мирты. О том, что Клосс — это не оружие. Это связь. Связь с живым миром, с энергией, которая пронизывает всё сущее. У разных рас свой Клосс, свой способ взаимодействия с этой энергией. Мирты чувствуют эмоции. Тальвы управляют светом. Рольды — материей, камнем и металлом. А люди... люди, сказала она, — исключение.

— У вас нет врождённого Клосса, — объяснила она. — Ваша раса не развила его естественным путём. Но у некоторых из вас — у очень немногих — он просыпается. Обычно после сильного потрясения. После травмы. После того, что ломает обычного человека.

— После того, что было со мной, — сказала я.

— Да. Твой Клосс пробудился, чтобы защитить тебя. Это инстинкт. Как дыхание. Как сердцебиение. Ты не выбирала это. Но теперь это часть тебя.

— Они называли это потенциалом, — сказала я. — Там, на корабле. Красноглазый сказал, что такого не видел со времён Падения. Что это значит?

Тайрин помолчала. Я видела, как в её глазах что-то мелькнуло — не страх, но что-то близкое к нему.

— Падение, — сказала она наконец, — это то, о чём я не могу рассказать тебе сейчас. Не потому, что не хочу. Потому что сама знаю слишком мало. Это древняя история. Очень древняя. И очень страшная. Но если твой Клосс действительно связан с ней... это объясняет, почему Повелители так хотели тебя заполучить. И почему Орден Авдеев будет охотиться за тобой. Не сейчас. Пока ты здесь, ты под защитой Колонии. Но когда-нибудь — ты должна будешь сделать выбор. Кто ты. На чьей ты стороне. И как распорядиться тем, что тебе дано.

Я ничего не ответила. Но внутри что-то дрогнуло. Она говорила о моём будущем как о чём-то, что я могу выбрать сама. Не как о приказе. Не как о предопределении. Как о выборе.