— А если нет? Если это... привлечёт их?

— Тогда мы будем рядом. И защитим её. Как всегда.

Они замолчали. Мама тихо плакала. Папа гладил её по голове. Я лежала, закрыв глаза, и внутри у меня всё дрожало. Они говорили обо мне. О том, что я сделала. О том, что я — странная. Опасная. Но они всё равно меня любили. Всё равно защищали.

И от этого было ещё страшнее. Потому что если со мной что-то не так — я могу навредить им. Я уже навредила Сергею. Я не хотела. Но он умер.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Больно. Но эта боль была настоящей. Моей. Единственным, что я могла контролировать.

Где-то далеко, в другой части города, снова захлопали выстрелы. Сухие, частые. Как будто кто-то рвал ткань. Я вздрагивала от каждого звука. Мама прижимала меня крепче. Папа сидел с открытыми глазами и смотрел в темноту.

— Мы выживем, — сказал он вдруг. Не нам. Сам себе. — Мы обязательно выживем. Надо только добраться до леса. Там спрячемся. Переждём. А потом... потом что-нибудь придумаем.

Я хотела верить ему. Правда хотела. Но внутри была только пустота. И холод. И картинка, которая не уходила: человек, который только что был живым, а теперь лежит на земле с дырой в груди.

И дым. Чёрный дым.

Я не знала тогда, что где-то далеко-далеко, за миллионы световых лет отсюда, в огромном зале с голубыми голограммами, взрослые и умные существа решали нашу судьбу.

Вместо этого я знала другое. Я знала, что мой крик — это оружие. Оружие, которое бьёт без разбора. Оно убило врага, да. Но оно убило и Сергея. Значит, я не могу им пользоваться. Не имею права.

Я глубоко вдохнула, стараясь сделать это беззвучно. Воздух был тяжёлым, пах сыростью и старой пылью. Я представила, как беру свой страх, свою боль, своё желание закричать — и запираю их в маленькую, тесную клетку где-то глубоко под рёбрами. Клетку без окон. Без дверей.

«Там ты и останешься, — мысленно прошептала я себе. — Навсегда».

Папа продолжал смотреть в темноту, надеясь на чудо или на лес. Мама тихо всхлипывала, уткнувшись ему в плечо. А я лежала между ними, совершенно неподвижная, и слушала, как где-то далеко умирают люди.

Я ждала. Не чуда. Чудес не бывает. Я ждала утра. И тишины. Той самой тишины, которую я должна была стать, чтобы они остались живы.

Утром папа сказал: пора.

Мы выбрались со склада через дыру в стене. Небо всё ещё было серым, низким, тяжёлым, но дождя не было. Ветер нёс запах гари и чего-то кислого. Я вдыхала и старалась не думать о том, чем это пахнет на самом деле.

Мы шли через город. Папа впереди, мама сзади, я посередине. Папа сказал: не смотреть по сторонам. Но я смотрела. Не могла не смотреть.

Город умирал. Не сразу — по кускам. Вот магазин, в который мы ходили за хлебом. Витрина разбита, внутри темно, на полу — рассыпанные консервные банки. Вот школа. Моя школа. Окна выбиты, на стене — чёрное пятно от взрыва. Флагшток сломан, флаг валяется на земле, затоптанный, грязный.

Я остановилась.

— Айва, — позвала мама. — Не отставай.

Но я не могла оторвать взгляд. Там, на флагштоке, осенью мы поднимали флаг. Я стояла в линейке, и Марья Ивановна говорила: «Вы — будущее нашей страны». А теперь флаг лежал в грязи, и никому не было до этого дела. Никому, кроме меня.

— Айва, — папа взял меня за руку. — Нам надо идти.

Я кивнула. Но что-то внутри меня оборвалось. Как будто этот флаг был последней ниточкой, которая связывала меня с той, прежней жизнью. С той Айвой, которая ходила в школу, получала пятёрки и мечтала о речке. Теперь той девочки не было. Была другая. Которая видела смерть. Которая закричала — и убила человека. Которая шла по мёртвому городу и не плакала, потому что слёзы кончились.

Дальше был детский сад. Тот самый, куда я ходила, когда была маленькой. Ворота покорёжены. На детской площадке — воронка. Качели уцелели. Они скрипели на ветру — туда-сюда, туда-сюда. Как будто на них всё ещё кто-то качался.

Я вспомнила, как папа забирал меня отсюда. Я бежала к нему через всю площадку, и он подхватывал меня на руки и кружил-кружил, пока небо не сливалось в одну синюю полосу. И я смеялась. Смеялась так, что живот болел.

Теперь я не могла вспомнить, когда смеялась в последний раз.

Мы шли мимо жилых домов. Мой район. Здесь всё было знакомо до каждой трещины на асфальте. Вот булочная, где пахло корицей по утрам. Вот парикмахерская с потускневшей вывеской. Вот двор, где мы с Витькой играли в прятки.

И везде — пятна. Тёмные. Бурые. Засохшие. На асфальте, на стенах, на дверях. Я уже не спрашивала, что это. Я знала.

Папа шёл быстро, но я всё равно успевала замечать. Вот подъезд, где жила моя подруга Катя. Дверь выбита, темнота внутри. Катя, ты где? Ты успела убежать? Или...

Я отогнала эту мысль. Нельзя. Нельзя думать о таком. Иначе я снова закричу.

Мы дошли до окраины. Здесь город кончался — дальше шли гаражи, пустыри, а за ними темнела полоса леса. Папа остановился. Посмотрел назад. Я тоже обернулась.

Город лежал перед нами, как раненый зверь. Кое-где поднимались столбы дыма. Где-то далеко ещё слышались выстрелы — редкие, усталые. Но в целом — тишина. Страшная, мёртвая тишина.

Я смотрела туда, где за этими домами, за этими улицами, за этой тишиной осталась моя квартира. Моя комната. Мой Бублик.

Он сидел там, на кровати, и ждал. Ждал, что я приду, возьму его на руки, прижму к себе. А я уходила всё дальше.

— Мы вернёмся? — спросила я. Голос был хриплый, чужой.

Папа посмотрел на меня. На маму. Потом снова на город.

— Вернёмся, — сказал он. — Обязательно вернёмся.

Я кивнула. Но внутри знала: ничего уже не будет как раньше.

— Прости, Бублик, — прошептала я. — Я вернусь. Не знаю когда. Но вернусь. Жди меня.

Мы повернулись и пошли к лесу. Я не оглядывалась. Боялась, что если оглянусь — не смогу уйти.

Проснулась я от крика.

Резкого, пронзительного. Совсем близко.

Я вскочила. Сердце колотилось где-то в горле. Вокруг было темно, только луна немного просвечивала сквозь ветки. Папа уже стоял, вглядываясь в темноту. Мама прижимала меня к себе.

— Что это? — прошептала я.

— Не знаю, — папин голос был напряжённым. — Птица, может. Или зверь.

Но я знала, что он врёт. Это был не зверь. Это был человек. Или... что-то, похожее на человека.

Крик повторился. Ближе. И я узнала его. Так кричали там, в городе. У школы. Когда Клыкастые вытаскивали людей из укрытий. Крик ужаса. Крик боли. Крик, от которого кровь стынет в жилах.

— Уходим, — сказал папа. — Быстро. Тихо.

Мы собрались за секунды. Даже не собирались — просто вскочили и побежали. Папа впереди, мама сзади, я посередине. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Я споткнулась и упала, разбив коленку. Мама подхватила меня, потащила дальше. Я даже не почувствовала боли. Только страх. Огромный, всепоглощающий страх.

Позади снова закричали. Потом ещё раз. И ещё. И вдруг — тишина. Обрывающаяся. Мёртвая.

Я знала, что это значит. Тот, кто кричал, больше не закричит. Никогда.

Мы бежали, пока не выбились из сил. Упали в какой-то ложбине, за кустами. Дышали тяжело, хрипло. Я прижалась к маме и дрожала. Не от холода. От страха. От ужаса, который поселился внутри и не уходил.

— Кто это был? — прошептала я. — Кто кричал?

— Не знаю, — сказал папа. — Кто-то. Какой-то человек. Такой же, как мы. Прятался в лесу. Думал, что спасся.

— И его нашли, — сказала я. — Да? Его нашли и убили.

Папа не ответил. Он просто сидел и смотрел в темноту. И в его глазах я увидела то, что испугало меня больше всего.

Он не знал, что делать.

Мой папа. Самый умный, самый сильный, самый храбрый. Он всегда знал, что делать. Когда я падала с велосипеда, он говорил: «Вставай, рыбка, и попробуй ещё раз». Когда мне было страшно перед контрольной, он говорил: «Ты всё знаешь, просто поверь в себя». Когда гроза начиналась, он говорил: «Не бойся, это просто гром».