Их было трое. Они вышли из-за деревьев бесшумно, как тени, и встали на краю обрыва, перекрывая путь назад. Мост качался под нами, доски скрипели, внизу ревела вода.

Папа заслонил нас с мамой. Его руки дрожали, но он стоял. Просто стоял, закрывая нас собой. Я видела, как напряглась его спина, как побелели костяшки пальцев, сжимавших бесполезный кусок арматуры — единственное оружие, которое он подобрал по дороге.

Один из них — тот, что стоял в центре, — сделал шаг вперёд. Его красные глаза смотрели прямо на меня. Не на папу. Не на маму. На меня.

— Вот ты где, — сказал он. Голос был низким, грудным, и в нём не было ни злости, ни угрозы. Только холод. Ледяной, как вакуум. — Мы искали тебя.

— Не подходите! — крикнул папа. Его голос сорвался. — Убирайтесь! Оставьте нас в покое!

Красноглазый даже не посмотрел на него. Он смотрел только на меня.

— Ты чувствуешь это, да? — спросил он. — То, что внутри тебя. То, что проснулось. Мы почувствовали это за много систем отсюда. Всплеск. Чистейший Клосс. Такой силы мы не видели веками.

Я не понимала, о чём он говорит. Клосс? Системы? Но внутри меня что-то дрогнуло. То самое тепло, которое я чувствовала ночью, которое пульсировало, как второе сердце, — оно отозвалось на его слова. Как будто он называл его по имени.

— Уходите! — снова крикнул папа и замахнулся арматурой.

Красноглазый медленно, почти лениво, поднял руку. Даже не посмотрел на папу.

И папа замер.

Просто замер. Рука с арматурой застыла в воздухе. Лицо окаменело. Глаза раскрылись широко-широко, как будто он увидел что-то невероятное. Или не видел уже ничего.

— Папа? — прошептала я.

Он не ответил. Не пошевелился. Стоял, как статуя.

— Что ты с ним сделал?! — закричала мама и бросилась к папе, схватила его за плечо, трясла, трясла. — Очнись! Очнись!

Красноглазый повернулся к ней. Поднял вторую руку.

И мама замерла тоже.

Просто — раз, и всё. Она стояла, вцепившись в папино плечо, и смотрела в пустоту. Её лицо обмякло. Глаза стали пустыми, как у куклы. Рот приоткрылся, но из него не вырвалось ни звука.

— Мама! — я рванулась к ней, но красноглазый уже стоял передо мной. Я не заметила, как он подошёл. Просто — миг, и он здесь. Высокий, бледный, с этими жуткими красными глазами.

— Не бойся, — сказал он. — Твои родители живы. Пока. Они просто... спят. Я контролирую их сознание. Это просто. Люди — хрупкие существа. Их разум податлив, как глина. Достаточно лёгкого усилия — и они делают всё, что я хочу.

Он присел передо мной на корточки. Его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание. Холодное, как морозный воздух.

— Но ты, — продолжал он, и его красные глаза вспыхнули ярче, — ты другая. Твой разум... не поддаётся. Я пытаюсь войти — и не могу. Это невероятно. Ты — носитель Клосса. Прирождённый. Таких, как ты, не рождалось уже сотни лет. Ты даже не знаешь, что ты такое, правда?

Я не ответила. Я не могла. Мои губы дрожали. Слёзы текли по щекам, но я не издавала ни звука. «Я больше никогда не закричу. Я обещала. Я обещала».

— Ничего, — сказал он. — Скоро узнаешь. — Он выпрямился и кивнул своим спутникам. — Наденьте на неё ошейник. И подготовьте родителей к отправке. Они — расходный материал. Но могут пригодиться.

Один из тех, что стояли позади, подошёл ко мне. В его руках был ошейник — чёрный, блестящий, с красным огоньком посередине. Он защёлкнул его на моей шее. Металл был холодным, как лёд, и я почувствовала, как что-то сдавило меня изнутри. Не горло — что-то глубже. Тепло внутри меня сжалось, спряталось, забилось в самый дальний угол. Ошейник гудел тихо, почти неслышно, и с каждым гудением тепло угасало.

— Этот ошейник блокирует твой Клосс, — сказал красноглазый. — Пока ты его носишь, ты — просто ребёнок. Обычный, беспомощный человек. Без него ты могла бы разорвать нас в клочья. С ним — ты никто. Привыкай.

Я подняла руки к ошейнику, попыталась нащупать застёжку, но пальцы онемели, не слушались. Металл жёг кожу холодом. Я дёрнула, ещё раз, ещё — бесполезно. Ошейник сидел плотно, как влитой.

И тогда я посмотрела на родителей.

Они стояли, как манекены. Глаза открыты, но пустые. Мама смотрела куда-то сквозь меня, и в её взгляде не было ничего — ни любви, ни страха, ни узнавания. Папино лицо застыло в той самой гримасе, с которой он замахнулся арматурой. Он так и стоял — с поднятой рукой, как памятник самому себе.

— Мама? — прошептала я. — Папа?

Тишина.

— Они не слышат тебя, — сказал красноглазый. — Они сейчас не здесь. Их сознание... отключено. Я мог бы заставить их ходить, говорить, даже смеяться. Но зачем? Они — расходный материал. Мы используем их для тестов. Для экспериментов. А когда они перестанут быть полезны...

Он не договорил. Но я поняла.

— Нет, — прошептала я. — Пожалуйста. Не надо.

Он не слушал. Повернулся к своим спутникам.

— Грузите их на корабль. Девчонку — в изолятор. Родителей — в лабораторный отсек. И вызовите техников. Пусть подготовят оборудование для первичного сканирования. Я хочу знать, что скрывается в её генах.

Меня схватили за плечи и потащили по мосту. Я не сопротивлялась. Не могла. Мои ноги подкашивались, руки висели, как плети. Ошейник гудел, и с каждым его гудением я чувствовала, как что-то внутри меня умирает.

Я оглянулась. На мосту стояли мои родители. Неподвижные. Пустые. Как куклы.

— Мама! — закричала я, забыв своё обещание. — Папа!

Они не обернулись. Не шевельнулись. Просто стояли и смотрели в никуда.

Меня втолкнули в шлюз. Последнее, что я увидела перед тем, как дверь захлопнулась, — это красные глаза того, кто отнял у меня всё.

— Добро пожаловать на борт, Образец 734-Терра, — сказал он. — Твоя новая жизнь начинается сейчас.

Дверь закрылась с глухим стуком.

И я осталась одна. В темноте. С ошейником на шее. Без мамы. Без папы. Без всего.

Я прижала к груди грязного зайца — единственное, что у меня осталось, — и завыла. Тихо. Безнадёжно. Как раненый зверь.

Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, металлическим стуком. Он был окончательным. Так звучит точка в конце предложения. Так звучит приговор.

Я стояла в полумраке, прижимая к груди грязного зайца, и не могла пошевелиться. Ошейник на шее гудел — тихо, непрерывно, как комар над ухом. От этого гула тепло внутри меня сжималось, пряталось, забивалось куда-то глубоко-глубоко, куда гул не добивал.

Корабль, в который нас затащили, был огромным. Я успела заметить это краем глаза, пока меня волокли по коридорам. Чёрные стены, ребристые, как внутренности какого-то гигантского животного. Пол — металлический, холодный, покрытый странными символами, которые тускло светились красным. С потолка свисали какие-то трубы и кабели, переплетённые, как внутренности. Воздух был спёртым, тяжёлым, с металлическим привкусом, от которого першило в горле. Пахло озоном, горячим железом и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как гниющие цветы. Коридоры были узкими, давящими, освещёнными тусклыми красными лампами, которые не столько освещали, сколько создавали тени — длинные, дрожащие, ползущие по стенам.

И повсюду были они.

Не только те, кого я уже видела — Клыкастые в чёрной броне, с жезлами, светящимися красным. Были и другие.

Одни — коренастые, приземистые, в серых мешковатых балахонах. Вместо рук у них были щупальца — длинные, гибкие, покрытые твёрдыми пластинами, как у крабов. Щупальца постоянно двигались, извивались, перебирали что-то в воздухе, даже когда их хозяева стояли на месте. На их лицах — или на том, что было вместо лиц, — не было ни глаз, ни рта. Только гладкая серая поверхность и несколько круглых линз, расположенных как попало, которые вращались, фокусировались, подмигивали красными огоньками. Они передвигались бесшумно, скользили, как тени. От них пахло химией, машинным маслом и чем-то кислым.